Конечно, я знала про старую железнодорожную станцию. Все про нее знали. Ее забросили в семидесятые, когда в наших краях перестали водиться реальные деньги и чужаки стали объезжать эти места стороной. Викторианский шарм, задуманный архитектором, спроектировавшим фигурные чугунные перила и остроконечную крышу, стал достоянием истории и захватчика-леса. Наружные стены украсились надписями краской из баллончика, черными сердечками и несметным количеством членов. В темноте, под платформой, виднелись разрушенные и заросшие сорной травой рельсы; ходили слухи, что здесь обитали мифические калики перехожие с заплечной котомкой на посохе, которые грелись возле подожженных мусорных баков и полосовали друг друга железными ногтями. Станция играла огромную роль в местном детском фольклоре; по мере взросления привидения и бродяги постепенно уступали место шлюхам и наркоманам. Здесь был знаковый объект для всех скучающих подростков не робкого десятка, готовые декорации для ритуала посвящения в тайные сообщества: сходи на заколдованную станцию и вернись оттуда с талисманом, осколком стекла или надорванной оберткой от презерватива. И постарайся не подхватить гепатит. Место силы, где веяло чем-то потусторонним, словно покосившаяся станция умела хранить свои секреты. Священное место, которое Лэйси вполне могла бы превратить в наше, если бы не ее неприязнь к лесу.
Поляну пересекал овраг, на дне которого валялись изогнутые и сломанные рельсы, похожие на ручей в каньоне; Никки устроилась на краю оврага и принялась болтать ногами:
– Он умер прямо тут, ты в курсе?
Теперь поляна очаровывала даже сильнее.
– Мне так сказали. Полиция не хотела выносить на публику, что дело было здесь, ты ж понимаешь. Чтобы не давать идиотам повод устроить тут святилище. Или не спровоцировать волну подражаний. Но мне, само собой, сказали.
Даже зная, что он умер именно здесь, я не могла представить, как меланхоличный Крэйг, отягощенный неведомыми тайнами или повредившийся в уме, тащит в лес отцовское ружье. Поэтичность самоубийства плохо сочеталась с тем приматом, которого я помнила. Невозможно представить, как он сидит в тени заброшенного здания и размышляет о бренности жизни, усматривая экзистенциальный приговор в надписях на стенах «трахни ронду» и «пососи мой член». В самоубийстве, убеждали нас впоследствии, нет никакой поэзии. Оно не для творцов и мыслителей; в нем нет красоты. Но разве не прекрасно умереть вот здесь, где на ржавом металле мерцает лунный свет, а в чаще завывают волки?
Весь год из нас усиленно выбивали подобные мысли, и теперь я гадала, часто ли Никки приходила сюда одна и думала ли она об этом.
Теперь это место принадлежало ей. Крэйг застолбил его для нее. Я даже не хотела знать, почему она пригласила сюда меня… почти совсем не хотела. Но все же сидела рядом с ней. Вот так цепляют и сказки: не оторвешься, пока не узнаешь, что там дальше.
– Самоубийство твоего парня не делает тебя хорошей, – заметила я, потому что не хотела испытывать к ней жалость, считать ее человеком, способным чувствовать.
Она, похоже, не удивилась:
– Забавно, правда? Потому что сначала ты думала, что делает.
Она протянула мне мини-бутылочку со спиртным, но я отмахнулась. Мне было известно, как поступить, если ведьма предлагает отведать ее яблока, – а главное, я завязала с выпивкой. Иначе не убережешься. Хотя с Никки вообще никак не убережешься. Ну я и клоун: ходячее противоречие.
Никки пожала плечами и прикончила содержимое сама, одним глотком, зашвырнув пустой пузырек в канаву. В звоне разбитого стекла было нечто в высшей степени искупительное.
Она болтала ногами. Вокруг пели птицы. Мне на коленку сел комар, и Никки прихлопнула его. От нее разило потом, что меня удивляло. Такие, как Никки Драммонд, не должны потеть.
– Здесь я не лгу людям, – проговорила она. – Так что, может, сейчас ты мне поверишь. Я не враг. Здесь нет врагов.
– Почему тебя так волнует, поверю ли я тебе?
Она опять пожала плечами:
– Сама удивляюсь.
Ведьмы строят пряничные домики, чтобы заманивать глупых детей, напомнила я себе. И в ловушку попадаются только жадные и тупые.
– А я ведь могу помочь все исправить, – сказала она.
– Что?
– Ну, во-первых, твою запятнанную репутацию. Во-вторых… – Она махнула рукой в мою сторону, будто подразумевая: «Твою тотальную ханнадекстерность и то, что к ней прилагается».
– А с чего ты решила, будто мне нужна помощь?
– Ты правда ждешь ответа?
– И зачем тебе со мной возиться?
– Может, мне скучно. – Она смотрела на свои ступни, сводя и разводя их, словно мы занимались гимнастикой в лагере ИМКА[47]. – Может, я устала.
– От лета?
– От необходимости притворяться, что я не сука, – ответила она. – А ты по-любому знаешь, что я такая и есть. Бальзам на душу.
– По-твоему, я совсем дура, – сказала я и, видимо, так и было, потому что признание Никки вызвало у меня нелепый приступ чувства, подозрительно похожего на гордость.
Она опять пожала плечами, что я приняла за утвердительный ответ.
