Я не напоминала ей, чтобы она называла меня Декс, а она больше не заводила разговоров о Лэйси. Мы держались безопасных тем: разнообразие методов, с помощью которых наши матери достают нас; какие мальчики из «Общества мертвых поэтов» нам нравятся и в каком порядке (Никки только улыбнулась и покачала головой, когда я призналась, что питаю слабость к бедному Миксу); можно ли благодаря нескольким летним урокам и стимулу в виде реального Патрика Суэйзи научиться танцевать, как Дженнифер Грей в «Грязных танцах»; чем прикрывал свою лысину наш учитель в биологии в девятом классе: накладкой из фальшивых волос или дохлой белкой, которая и могла послужить причиной вони («подгнило что-то в штате Пенсильвания»), постоянно витавшей в коридоре между художественными классами и мастерскими; и как расценивать возвращение в Батл-Крик после колледжа на всю оставшуюся тоскливую жизнь – как трагедию или фарс?
Было весело. К моему удивлению – и стыду. Мы не копались в истинах Вселенной, не делали политических заявлений, не совершали ничего дерзкого, дикого, пагубного. Просто веселились.
Весь день я ожидала развязки, но случились только создание нового образа у стойки «Л'Ореаль», распродажа джинсов в «Экспресс» и целый час истерических попыток втиснуться в вечерние платья (чем больше стразов, тем лучше). Отдых в массажных креслах в «Шарпер имидж», и одна на двоих плитка шоколада «Снэквеллз» в машине по пути домой. Сначала все казалось необъяснимым и немыслимым, но благодаря странному течению летнего времени, когда один день пробегает, как целый десяток, и всего за неделю любое нововведение становится правилом, я быстро привыкла.
Я познакомилась с ее домом и его обычаями: ее отец не вылезал из своих уютных тайных убежищ, а мать совершенствовала подсознательное чутье, появляясь из ниоткуда за мгновение до опрокидывания миски с чипсами и вообще любой моей оплошности, грозящей запачкать дом. Стаканы с колой таинственно исчезали у меня из рук, когда я ступала на белый ковер, невидимые крошки смахивались, как только я вставала с кушетки. Она явно недоумевала, для чего я понадобилась ее дочери, но, видимо, ей хватало такта не вмешиваться, потому что меня неизменно удостаивали приветливых, почти материнских улыбок и иногда – двойного поцелуя в обе щеки. (Миссис Драммонд считала себя одухотворенной европейкой.)
Постепенно я перестала ожидать появления повестки дня. Перестала доискиваться настоящей Никки, потому что стало ясно, что никакой «настоящей» Никки нет: она сделала краеугольным камнем своей жизни постулат, что человек – это лишь образ, который он себе создает. У меня не хватало духу сказать ей, что не все внутри пусты, как не хватало и убежденности в том, что она неправа.
Предположение, что жизнь – исключительно искусственная конструкция, отдавало некоторым правдоподобием. Оно объясняло, почему так тяжело чувствовать то, что я должна чувствовать, и почему совершенно невозможно отключить в себе бесстрастного наблюдателя и жить моментом: ни настоящего вдохновения, ни неподдельности мгновения, только стремление изображать «счастье», «влюбленность» или «жертву предательства». Значит, я могу по собственной воле перестать страдать, перестать желать. В моей власти быть тем, кем мне нужно быть.
Как правило, дни мы проводили на улице, плавая в бассейне на надувных матрасах, подставляя беспощадному солнцу спины и брызгая водой на Бенеттона, лабрадора-ретривера Никки, когда тот начинал скучать. Она возилась с моими волосами и наложила вето на бо́льшую часть моего гардероба; в один знойный день она привезла меня на парковку начальной школы и научила водить машину. И наотрез отказалась называть меня Декс.
– Тебя зовут Ханна. С какой стати изобретать новые имена? Ладно еще, если бы твое имя не нравилось тебе самой. Но вот ей-богу, превращаться в другого человека исключительно по указанию какой-то чудачки?
Мне нравилось мое имя, вот в чем штука. Я уже забыла, как даже не понимала, что «Ханна» никуда не годится, пока Лэйси мне не сказала.
Никки была слишком осторожна, чтобы обсуждать Лэйси: вместо этого она обсуждала связанные с ней темы, предоставляя мне делать выводы самостоятельно.
– Не знаю, зачем ты слушаешь это дерьмо, которое тебе явно не нравится, – заметила она, когда я за один заход перемотала слишком много песен Nirvana.
– Может, и ты в кои-то веки выразишь свое мнение, – сказала она, когда я в очередной раз предложила ей самой выбирать фильм. – Господи, ты как дрессированный щенок.
– Разумеется, очень важно, что думают о тебе люди, – возразила она, когда я сказала, что мне не нужна ее помощь в восстановлении моей репутации, которая меня вовсе не волнует. – Всякий, кто втолковывает тебе обратное, пытается тебя облапошить.
– Некоторым людям на роду написано быть чудаками, вот они и тебя стараются превратить в чудачку, – объясняла она, подкидывая мне охапку дешевых шмоток. – Но ты другая. У тебя есть варианты.
