Девочки в огне полностью

– Сама ты напилась. – Она больно пихнула меня чуть повыше левого соска. – А как насчет твоей ответственности? Как насчет того, что Лэйси тебя ни к чему не принуждала, и я никогда тебя не принуждала, ты сама поперлась на ту гребаную вечеринку, сама сняла гребаную одежду, сама вырубилась, и перестань все время быть гребаной жертвой, потому что. Ты. Затрахала.

– Ох. – Такой поток красноречия не получалось проглотить за один раз. Я тупо покачивалась, а в голове настойчиво долбило: «Боль, боль, боль».

– Собираешься реветь? Ханна? Ханна Банана? – Она встряхнула меня. – Скажи что-нибудь. Не плачь. – Она выпятила нижнюю губу, но даже с притворно-надутым видом все равно была прелестна. – Ты сказала: давай начистоту.

– Это ты сказала: давай начистоту.

– Я? Точно. Я. – А потом она снова начала смеяться, я тоже засмеялась, мы упали навзничь и смотрели в качающееся небо, мои мысли отделились от тела и стали спиралью возноситься к голубым небесам. День растворился, даже Лэйси растворилась, я была тут, здесь и сейчас, сама с собой, земля была влажной, воздух был теплым, и все вокруг был идеальным.

– Я тебя прощаю, – сказала я ей. – Я прощаю всем и вся. Сердце у меня большое, как мир.

– Но Лэйси не прощаешь, – добавила она.

– Лэйси – никогда.

– Твоя очередь.

– Моя очередь что?

– Твоя очередь говорить начистоту, – пояснила Никки. – Суровую правду. Правду или желание. Или просто желание. Похрен. Твоя очередь.

Мы лежали на спине, таращились в небо и тянулись друг к другу указательными пальцами, как на фреске Микеланджело. Я скучала по нему, по этому ощущению парения вне собственного тела, когда все так легко.

– Ладно. А слабо тебе сказать правду? Настоящую правду?

– Я всегда говорю правду.

– Ложь! – хихикнула я. – Грязная, мерзкая ложь.

Никки села.

– Не всем же быть как Ханна. Трудно все время ходить голой. Холодно.

– Я никогда не бываю голой, – возразила я чопорно. – Разве что под душем. Под душем – всегда.

– И каково это? – спросила она.

– Что? Под душем? То есть в буквальном смысле грязная лгунья, а?

– Быть тобой.

День откровений. Священное место, где говорят только правду, – вот как она сказала.

– Дерьмово. Страшно. Трудно.

– Я так и думала.

Я села. Обняла ее, что было непривычно, поскольку раньше мы никогда не прикасались друг к другу, но и привычно, поскольку минуту назад мы обнимались.

– Тебе надо чаще так делать, – сказала я. – Обнажаться. Тогда тебя скорее полюбят.

– Нет, не полюбят.

– Нет, не полюбят, – согласилась я. – Кретины – не полюбят. Да и пошли они.

– Пошли они, – повторила она и набросилась на очередной винный коктейль: один, два, три долгих глотка – и бутылка опустела. Меня затошнило от одного вида.

– Ты ведь соображаешь, что делаешь, верно? – Я имела в виду выпивку и себя; я имела в виду потерю Крэйга и попытку не потерять самообладание, удержать в себе все свое дерьмо, чтобы и дальше быть той Никки Драммонд, какую видит в ней весь ее мирок.

Она усмехнулась и поцеловала меня в лоб: легкое касание губ и мимолетный, такой быстрый, что мне могло просто почудиться, тычок кошачьего язычка. Это так напомнило мне Лэйси, что всего на секунду я отвлеклась, закрыла глаза и представила нас втроем: Лэйси, Никки и меня, со сплетенными пальцами, сверкающими глазами, с бурлящей в нас любовью, в этом священном месте с его мертвыми вагонами и призрачной машиной хаоса, которая отвезет нас всех в невозможное.

– Я всегда знаю, что делаю, – сказала Никки, и ее голос заставил меня очнуться.

Все же надо было возвращаться домой, и когда я пришла, меня уже ждал отец. Они сидел на крыльце с кружкой в руке, как будто это могло кого-то обмануть.

– Я прикрыл тебя перед матерью, – сообщил он.

– Мой герой.

– Ханна… – Он подался вперед. – Ты пьяна?

– Ревнуешь?

– Учитывая… обстоятельства, я не скажу маме, но…

– Но? Но что? Мне надо вести себя лучше?

– Если хочешь поговорить о том, что ты сегодня видела…

– Нет.

Мне не хотелось говорить об этом. И уж конечно не хотелось, чтобы об этом говорил он.

– Представляю, что ты подумала. Но все совсем не так.

– Да неужели? А что, по-твоему, я подумала? Что ты с ней спишь?

– Ханна!

– По-твоему, такая картинка нарисовалась у меня в голове? Ты с ней, голые, в каком-нибудь вшивом мотеле? Или ты ее трахаешь прямо в пустом кинотеатре? Точно грязный старикашка на порносеансе. Только у вас все происходит в 3D?

– Давай поговорим утром, когда ты… – он откашлялся, – придешь в себя. Но прошу тебя, знай, что ничего такого не было.

– Разумеется, ничего такого не было. Ты же жирный старик, – сказала я, думая про себя: пни, пни сильнее. – Неужели ты и впрямь надеялся, что у тебя есть шанс?

– Лэйси нужно было с кем-то поговорить. Вот и все. Клянусь богом.

Его не проняло.

Я ему поверила. Частично. Почти целиком. Он и правда не хотел спать с Лэйси; он хотел быть ее отцом. Хрен редьки не слаще.

Я обогнула его:

– Ты не получишь нас обеих.

– Ты… э-э… Ты не расскажешь маме?