Мы встречались в самые безлюдные часы, на утренних сеансах или полночных показах в середине недели, на которые никто не ходил, и я следила за тем, чтобы никогда не приближаться к нему в присутствии свидетелей. Меня даже не насторожило, когда однажды утром я увидела сидевшую в заднем ряду Никки. Она ничего не заметила; твой отец листал документы, а я полудремала на скучном втором сеансе «Последних из могикан». Даже если она меня засекла, скрывать мне было нечего. Поэтому я ничего не сказала твоему папе и не перестала ходить в кино. Мне казалось, что мы в безопасности. Жаль, что в действительности я не колдунья, какой меня считали, иначе я догадалась бы.
Он составлял для меня сборники со старых восьмидорожечных магнитофонных записей и пытался убедить меня, что Doors были бунтарями. Сборник – лучший вид любовного послания, все это знают, так что, думаю, он немного меня любил, любил того, в кого он снова превращался, когда был со мной, – старого Джимми Декстера, который еще не обрюхатил подружку и не растерял шевелюру. Он рассказывал мне про свою группу: один раз они получили пятьдесят баксов за выступление на свадьбе, а потом он так набросился на бесплатное вино, что его стошнило на туфли невесты; в другой раз они почти получили контракт на запись альбома, но ничего не вышло, потому что бас-гитариста призвали в армию; он часто возвращался в родительский гараж с гитарой и полностью отключался от внешнего мира, оставаясь наедине со струнами, аккордами, музыкой, радостью, а я говорила ему, что надо начать сначала или, по меньшей мере, почаще запираться в гараже и увеличивать громкость жизни, – все это было ради тебя, Декс. Потому что музыка – та сфера, где твой отец похож скорее на меня, чем на тебя, это его плоть и кровь, и жизнь без нее превращает его в безвольного убогого алкоголика. Я думала, если он вернет себе музыку, ты получишь обратно его самого – того, кого даже не знала. Того Джимми, который умер при родах, хотя ни разу тебя не упрекнул.
Я ежедневно наблюдала, как ты томишься по Никки, дожидаешься, когда она сделает свой ход. Появились хеллоуинские декорации, с каждым днем становилось все труднее не вспоминать про лес, и я понимала, что Никки ощущает ту же дрожь, ее мучают дурные предчувствия, и она сделает все возможное, чтобы избавиться от них, особенно если попутно ей удастся испортить мне жизнь. А она знала, как испортить мне жизнь.
Мы дали священный обет, Никки и я. Мы поклялись на крови.
Рот на замок.
Признания проглочены, чувство вины задушено, грехи покоятся в соленой земле. Мы играли в свою игру и вели наши войны чужими руками. Мы изранили перекрестным огнем тебя.
Но мы дали обет. Оставить смерть в лесу и забыть.
Испанские инквизиторы, прежде чем приступить к пыткам, выкладывали свои орудия, один страшный нож за другим, демонстрируя, что тебя ждет, и это само по себе было пыткой. Для меня было пыткой, что она знает. Что она может рассказать тебе.
Что можешь натворить после этого ты.
Октябрь – самое время для ведьм. Даже такой напуганный дьяволом город, как Батл-Крик, в полном составе вышел на улицы встречать Хеллоуин. Как только в День труда[61] село солнце, Батл-Крик не преминул воспользоваться темнотой. С крылечек ухмылялись клыкастые тыквы, широкие улыбки полубеззубых ртов светились в окнах, каждую ночь в полых сердцевинах зажигались свечи. На фонарных столбах болтались бледнолицые картонные вампиры, по крайней мере, пока до них не добирались еноты. На улицах валялись их искалеченные останки, измазанные зараженной бешенством кровью.
В детстве Хеллоуин был моим любимым праздником. Сласти, маски, возможность напялить другую – чужую – личину, пускай всего на одну ночь. Вероятность, что в мире еще осталась капелька волшебства, что монстры и фантазии реальны, что за каждой дверью прячутся чудеса. Что ребенок может нырнуть в темноту и пропасть навсегда. Все изменилось, когда я поняла, что монстры действительно существуют. Хеллоуин в Батл-Крике – не для слабонервных. Часы между заходом солнца в канун Дня всех святых и рассветом следующего дня – это полнейшая анархия, блуждающие банды подростков, которые вырвались за границы цивилизованности и превратились в животных. Это летающие тухлые яйца, парящая в воздухе туалетная бумага, подожженные почтовые ящики и орущие коты. Первого ноября в полицейских журналах регистрации приводов не хватало страниц: нарушения границ частной собственности, вандализм, стрельба посреди ночи, проникновение в чужие дома без разрешения – и это только те прегрешения, о которых люди удосужились заявить. Не исключаю, что в такие ночи копы предпочитали залечь на дно и дожидаться утра.
