Накрывшая меня пелена депрессии была тяжелой, темной и душащей. Я практически не выходила из комнаты, только ездила на медицинские осмотры, и то только потому, что мать пригрозила, что отец насильно отнесет меня в машину. В больнице мне дали с собой пузырек обезболивающих таблеток, но мама убрала их в шкаф, когда я сказала, что справлюсь с болью без них. Я могла бы пойти в ванную, открыть шкаф и проглотить их все разом. Я бы погрузилась в сон, лучше всех предыдущих. Вечный сон. С такими мыслями я провела целых два дня. Прокручивала их в голове. Это было бы так просто! Наверное, даже больно не будет.
Я даже вылезла из-под одеяла и собралась в ванную, когда в комнату вошел папа, чтобы узнать, как я себя чувствую. Он всегда разговаривал мало, а в тот день вообще ничего не сказал, но придвинул стул к моей кровати и взял меня за руку. Папа неплотно держал ее в своей гладкой, сухой ладони, а по моим щекам текли слезы. Он просидел со мной весь день.
Я никогда никому не говорила, что именно отец стал для меня спасательным кругом и той ниточкой, которая связала меня с жизнью, но после я попросила маму избавиться от таблеток, потому что они мне больше не нужны.
Джонатан наконец решил открыто поговорить со мной, когда стало ясно, что я не сделала ничего из того, что обещала.
– Я знаю, что ты все еще поправляешься, но ты не сможешь наверстать упущенное, если даже не попытаешься начать.
Я ничего не ответила.
– Анника, мне нужно, чтобы ты поговорила со мной.
– Я хочу, чтобы ты поехал в Нью-Йорк, тебя ведь там ждет работа. Я вернусь в колледж следующей осенью, а когда закончу учебу в декабре, обещаю, что присоединюсь к тебе.
Таким разбитым и подавленным я еще никогда его не видела.
– Я очень хочу тебе верить, – только и сказал он.
Так в субботу, ясным майским днем, Джонатан получил диплом.
На следующий день он сел в самолет до Нью-Йорка, где собирался перекантоваться на диване у какого-то друга, пока ищет работу и подыскивает нам жилье. В списке выпускников моя фамилия не значилась. Мне предстояло повторить семестр, чтобы завершить высшее образование. Позже Дженис рассказала мне, что разговаривала с Джонатаном после церемонии.
– Я пригласила его с мамой к себе домой на ужин, ведь приехали мои родители, но он наотрез отказался.
– Как он выглядел? – спросила я.
– Не таким счастливым, как следовало бы.
На смену маю пришел июнь, потом июль. Возможно, я и решила остаться в живых, но мама все равно была недовольна, потому что я все еще слишком много спала.
– Ты не можешь и дальше лежать в постели и позволять жизни проходить мимо! – прикрикнула она на меня однажды.
– Ты что, про эту жизнь? – крикнула я в ответ, указывая на четыре стены. – Я только и приспособлена к жизни в этой комнате. – Я указала на дверь, на окна. – Ненавижу все, что там происходит. Все, что там есть, – отстой! И знаешь почему? Потому что ты никогда не говорила мне, чего ожидать. Ты никогда не помогала мне обзавестись навыками выживания. Ты просто… Вы с отцом позволили мне остаться в доме, играли со мной в школу, изолировали от всего, а затем отправили в колледж, совершенно неподготовленную. Дженис – единственная, кто хоть чему-то научил меня в реальной жизни.
«И Джонатан», – добавил тихий голос у меня в голове.
– У меня не было выбора. Я не могла позволить тебе остаться в той школе, позволить тем сучкам мучить тебя или снова причинять боль. Седьмой класс! – воскликнула она. – Как дети могут быть такими жестокими в столь юном возрасте? Мне пришлось забрать тебя, оставить дома, где ты будешь в безопасности.
Никогда раньше мама при мне не ругалась! И она ошибалась, потому что девочки были хуже, чем «сучки». Они были злыми.
Мама присела на край моей кровати.
– Твой отец рассказывал мне о том, как в детстве он страдал от преследований и издевательств, и о том, что никто ничего не предпринимал, потому что считалось, что мальчики сильные и должны учиться выдержке. Я поклялась, что никогда не позволю, чтобы с тобой случилось нечто подобное. Когда-нибудь, когда у тебя будут свои дети, ты поймешь.
– Если они вообще у меня будут, – сказала я.
– У тебя все еще есть вторая фаллопиева труба. Родишь, если захочешь. – Она вытерла слезу в уголке глаза. – Я начала готовить тебя к жизни за стенами этой комнаты с того самого дня, как ты родилась. Я делала то, что считала правильным, и делала это до тех пор, пока была такая возможность. Ты была готова, и единственное, что я могла для тебя сделать, – это отправить тебя в мир. Думаешь, мне не было страшно? Неужели ты думаешь, что я хотела доверить твое благополучие восемнадцатилетней девушке? Кому-то, кто была практически чужой для нас обеих?
Я понятия не имела, о чем говорит моя мама.
– Что ты имеешь в виду?
