Дед долго умолял сына сыграть. А тот отнекивался. Мне было уже лет десять, и я понимал, что происходит что-то неприятное и неправильное. Я присутствовал при разговоре двух взрослых людей, один из которых – старик – униженно просил молодого сыграть на гармони. В деревне старших уважали, и то, как сын разговаривал с отцом, поразило меня.
– Ну, сыграй, Митюша, – попросил старик.
– Вот прилип!
– Сыграй, Митюшк, уважь отца.
– Прилип, черт.
– Эх, ведь нехорошо… – Старик махнул рукой и сделал вид, что сдается и уходит. Но остановился и произнес: – У меня там есть чего…
Он был жалок в своей дряхлости и немощи, в своих очках, перемотанных изолентой, в своем засаленном берете, в своем глупом лукавстве.
– Есть? – это интересовало сына. – Так неси.
Он был крупным. Высоким мужиком, в полной силе. Пока еще тяжелая работа и водка не пригнули его к земле и не обессилили, как отца.
– Несу, Митюша, несу. – И старик, спеша, засеменил к дому. – Сейчас, сейчас.
Он вышел с тяжелой гармонью в руках.
– Вот, Митюша!
– Ты чего принес-то? Ты ж водки обещал, а пришел с бандурой. Неси обратно ее, батя. И водки давай.
– Будет водка, будет. Однако сначала сыграй! – Тут дед стал вдруг тверд и непреклонен. Сначала гармонь. Потом водка.
– Ненавижу! – сказал Митюша сквозь зубы и взял гармонь в руки.
Нехотя он закинул ремешок на плечо и, растянув инструмент, прошелся по клавишам, точно разминая руку. А еще через мгновение вдруг – без подготовки и так неожиданно – из потрепанного, старого инструмента, из-под толстых и, казалось, неуклюжих Митиных пальцев полилась музыка.
И в этой музыке было все. И капли дождя, сливающиеся по листве в воду. И небо – тревожное, серое, с белыми туманными разводами. Мокрая темно-зеленая трава. И тропа, ведущая к воде, и гладкое бездонное озеро, которое прозрачной и холодной водой наполнил сам Бог.
А Митя все играл, и его затуманенный взгляд, казалось, устремлялся туда, вдаль, где другим берегом кончается озеро и начинаются холмы, поросшие лесом, и где неизвестное бесконечное нечто раскинулось на многие и многие километры. Он играл и видел там вдали что-то такое, чего не видели мы, его слушатели…
А старик-отец стоял поодаль и слушал, боясь шелохнуться. И с каждым звуком, с каждым переливом глаза его влажнели, влажнели…
– Ну и шабаш, – сказал Митя и отложил гармонь, не доиграв мелодии.
– До чего хорошо, Митюша, – ответил дед. – Что не доиграл, жалко…
– Хватит. – Митя все смотрел туда, на другой берег озера. – Неси чекушку.
И отец ушел за водкой. А он, оставшись один, произнес сквозь зубы:
– Ненавижу.
И понятно было, что говорит он обо всем сразу: о гармони, лежащей рядом, о старике-отце и о жизни.
Да, о жизни.
Играл дядя Митя редко и мало. Только если отцу уговорами и водкой удастся купить минут десять музыки.
Уже став старше и работая вместе с дядей Митей в совхозе на грузовике, я спросил:
– Отчего не играешь-то, дядя Митя? Ведь хорошо же можешь. За такое не грех и деньги брать.
– Ненавижу, – ответил дядя Митя.
Все раскрылось еще чуть позже. В тот редкий момент, когда я снова услышал, как дядя Митя играет на гармони, бабушка накладывала мне ужин.
– Ох и хорошо играет!
– Митька-то?.. Да… – ответила бабушка. – Гестапо не дремлет.
– Что? – удивился я.
– Отец его. Так мы называли. Гестапо. В клубе гармонью только один Митька мальчишкой занимался, перенимал. Учитель музыки к нам тогда приехал. Недолго пробыл да сказал, что у Митьки способности. Что ему заниматься надо. Вот Сергеич-то и занялся…
Сергеичем звали отца Мити – того старичка, что теперь уговаривал сына сыграть…
– Так он добрый, Сергеич-то… – не понимал я. – Почему гестапо?
– Это сейчас добрый, а тогда… Чистое гестапо…
И бабушка рассказала мне, как Сергеич загорелся сделать из сына музыканта. И сам занялся с ним. Возил в район. Брал ноты. Купил инструмент. Тот самый, на каком по сию пору и играет дядя Митя.
В музыке Сергеич ничего не смыслил, но слух имел. И, стоя над сыном, держал в руках половник, и если Митя спотыкался, играя упражнение, то бил его в одно и то же место – в центр затылка.
– Ты ему совсем башку отобьешь, и так он у нас… – Мать хоть и считала, что отцовская дисциплина важнее всяких сантиментов, но уж больно все это было методично и жестоко.
– Ничего, – отвечал Сергеич. – Музыка гармонично развивает оба полушария человеческого мозга.
Истину эту он прочел на стенде в музыкальной школе райцентра, и она ему очень приглянулась.
Поначалу Мите нравилось играть, но очень скоро под неотступным контролем отца он перешел к более сложным мелодиям. Перешел быстрее, чем надо. Перешел и потерялся. В той пьесе, что он разучивал под ударами отцовского половника, он через определенное время знал все. Ноты, темп и ритм, делал точные паузы. Но музыки в этом во всем не было. И отец, не зная, что теперь поделать и чем лупить, растерялся. мт
– Ну что ты как-то серо-тускло-то? Все точно по нотам?
– Все точно.
– Ну, играй еще.
И Митя играл. Так же механически. Без музыки.
– Еще играй!
Митя играл.
– Как пьеса называется?
– «Разлилась река». Композитор К…цев.
