– Ну, до реки нам далеко пешком, – сказал Сергеич. – Собирай гармонь. Пошли на озеро.
Он отложил половник и, набросив телогрейку, вышел во двор. За ним вышел и Митя с гармошкой наперевес.
– Пошли.
Они вышли за калитку и спускались к озеру. Заканчивался апрель. Весна, пришедшая в том году рано, чувствовалась везде. Тропинка, в марте ставшая руслом большого ручья, почти высохла. Было солнечно и прохладно. Дул ветерок…
Они пришли на берег озера.
Встали на мостки, где привязывали лодки; но сейчас, когда рыбацкий сезон еще не открылся, на дне стоял, погруженный большей частью в воду, один старый прогнивший челн.
– Вишь, как разлилось?
– Вижу, – ответил Митя.
– Ну, играй.
На природе, у озера, Митя заиграл еще хуже. Озеро, наше красивое озеро – то самое, которое дождями и ливнями налил сам Бог, то самое, которое на дне чаши в окружении ив отражало голубое небо и солнце, – не вдохновило Митю, как планировал Сергеич. Наоборот, весенняя красота, бесконечная блестящая гладь озера, шелест ив и солнечные блики на воде как-то плохо подействовали на Митину игру. Он стал спотыкаться.
– Ровнее играй! Не придуривайся!
И Митя старался играть ровнее. Но чем больше он стоял на мостках, тем хуже играл.
В конце концов он сбился и прервал пьесу, не доиграв и до половины.
– Ты что? – Отец удивился.
– Не выходит. Может, ветер…
– Ветер-то тебе чем помеха? Или это я половник не взял?
Мысль понравилась Сергеичу.
– Ну-ка, играй! – сказал он и придвинулся к Мите.
Митя заиграл и сбился.
– Снимай боты. Живо.
Митя отложил гармонь и разулся.
– Штаны подверни.
Митя подвернул штаны до колена.
– Ступай в воду.
– Холодно там.
– Холодно. Ну не половником же мне тебя стучать – люди увидят.
Митя полез в воду. Вода была ледяная. Она сразу как-то сжала ноги и показалась сначала кипятком, а потом льдом.
– Холодно.
– Сыграешь как следует – вылезешь. – И Сергеич протянул Мите гармонь. Митя взял гармонь и попытался играть. Но, когда он коснулся клавиш, пальцы ног сильно заныли от боли. Митя посмотрел на отца. Тот улыбался.
Митя вдруг почувствовал ненависть. К нему, улыбающемуся. К озеру. К ветру. К небу.
Он заиграл и ни разу не ошибся.
– Лихо! – обрадовался Сергеич. – Вот это разлилась так разлилась! Вылезай!
Митя вылез и положил гармонь рядом с собой на мостки. Стал тереть ноги. Отец, улыбаясь заговорщицки, сунул руку за пазуху и достал четвертушку.
– На, глотни, музыкант, а то простынешь. Глотнешь – сосуды расширятся, и ноги гудеть перестанут.
Митя протянул руку, взял бутылку и, смело сделав большой глоток, закашлялся.
А через минуту он уже улыбался, натягивая носки и боты.
– Ты не серчай, Митюшк, – сказал отец. – Как иначе-то? Ты бы и не сыграл.
– Не сыграл бы.
– На то и отец. Чтобы, значит, добиться. Понимаешь меня?
– Да.
– Ничего ты не понимаешь… На вот, глотни еще.
И Митя глотнул. Глотнул и Сергеич. Стало тепло.
– Красота, Митька! – Отец смотрел туда, на другой берег.
– Красота, – отозвался эхом Митя и вдруг протянул руку к гармони.
Выдохнул. Посмотрел туда же, куда глядел отец, и заиграл.
И в этой музыке было все. И капли дождя, сливающиеся по листве в воду. И небо – тревожное, серое, с белыми туманными разводами. Мокрая темно-зеленая трава. И тропа, ведущая к воде, и гладкое бездонное озеро, которое прозрачной и холодной водой наполнил сам Бог.
– Вот утешил, – сказал Сергеич. – Всегда бы так…
А Митя все играл и играл.
Однако больше таких моментов не было. Митя не стал музыкантом. Пока отец был жив и в силе, играл он тогда лишь, когда выпивал. Работал трактористом. Из отцовского дома свалил сразу, отслужив в армии. И хотя жили они рядом, он навещал Сергеича лишь затем, чтобы выпить. И тогда уже согласен был сыграть пьеску-другую. Не больше.
Последний раз, когда он играл много и от души, были поминки Сергеича. Он умер дряхлым беспомощным стариком, незадолго до этого схоронив жену.
Посидели за столом и, выпив, повспоминали. Спустились к озеру, на мостки. Было лето. На привязи покачивались несколько лодок. Но одна рядом, как всегда, лежала на дне – догнивала.
– Сыграешь? – кивнул я на гармонь, которую Митя прихватил с собой.
– Сыграю. Любил покойник музыку-то… а я…
Он потянулся к гармони и положил ее себе на колени.
– Что ты?
– А я ненавидел. И его. И гармонь. – И точно оправдываясь, добавил: – Как бил-то он меня за нее… Как бил!.. Половником… Эх!
Митя заиграл. Мы молча слушали, глядя на озеро.
Как хорошо он играл! Его музыка так подходила к нашим краям. Так сочеталась с ними. И мне хотелось, чтобы он никогда не заканчивал…
А Митя все играл, и его затуманенный взгляд, казалось, устремлялся туда, вдаль, где другим берегом кончается озеро и начинаются холмы, поросшие лесом, и где неизвестное бесконечное нечто раскинулось на многие и многие километры. Он играл и видел там, вдали, что-то такое, чего не видели мы, его слушатели…
Я говорю ей:
– Трудно вам одной?
– Да не. Чего там трудно? Так. Трудно было вон после войны. Я еще девочкой была. Все время есть хотелось.
Сидим с ней на крыльце. Она на скамейке старой, а я на ступеньках.
Закат фиолетово-красный. Тихо.
– Что ты здесь нашел-то? В деревне-то?
