Он пробежал глазами ежедневную галиматью от Интеррогантума. Почему он не подписывается собственным именем? Наверное, ему стыдно писать такую чушь. Тоусон даже подумал отправить редактору анонимное письмо, предполагающее, что Интеррогантум – всего лишь дурак, лезущий не в свое дело. Каждый день этот тип плодил такое неимоверное количество слухов, что скоро станет невозможно найти среди них даже крупицу истины. Тоусон на минуту задумался. Возможно, в этом и заключалась его цель. Он пожал плечами. Ему было нечего сказать, и он не имел ни малейшего желания выступать на слушаниях.
Тоусон перевернул страницу и едва не выронил газету от удивления. Он вернулся в спальню и захлопнул за собой дверь. Как такое возможно? Он подошел с газетой к окну, чтобы рассмотреть ее в свете утреннего солнца.
Тоусон швырнул газету на кровать и повернулся к окну. Сердце бешено стучало; казалось, что все тело пылает. Ему всегда везло, но никогда не везло так сильно. Он поднял оконную раму и вдохнул прохладный утренний воздух. Теперь он знает ее имя!
Он отошел от окна. Воровка оказалась вовсе не неотесанной девчонкой из саутгемптонских трущоб, неспособной отличить бриллиант от стекляшки, а настоящей аристократкой. Насколько хорошо она разбирается в драгоценностях? Наверняка достаточно хорошо, чтобы распознать в «Матрешке» бриллиант, но не выкинет ли она его из-за изъяна? А вдруг она уже продала его за бесценок? Нужно срочно ее найти.
Хотя Шеклтон и был другом Гарри и его появление на слушаниях по делу «Титаника» вызвало бурю интереса, Гарри уже начал терять терпение. Юристы задавали вопросы и выслушивали ответы, не выказывая ни малейших эмоций. Даже Шеклтон был не в силах пробудить в них праведный гнев.
Репортажи об американском расследовании описывали американских сенаторов, выражавших сомнение в услышанном. Пусть они и не имели опыта в морских делах, но знали достаточно, чтобы чувствовать неладное. Увы, юристы, заправлявшие в манеже, подобного негодования не проявляли. Они вызывали свидетелей по очереди и задавали один и тот же вопрос десятком разных способов, а потом нередко спорили друг с другом о толковании ответа, после чего один из них просто задавал вопрос снова. Эта процедура повторялась без конца, и каждый из юристов старался добиться преимущества для той стороны, которую представлял.
Шеклтон нервно ерзал на месте, в очередной раз услышав вопрос о том, считает ли он разумным снижение скорости лайнера при опасности обнаружения айсбергов.
– Я бы предпринял меры предосторожности и сбавил ход независимо от того, рассчитано ли судно на плавание во льдах. Следует держать самую малую скорость, которая только позволяет управлять судном с учетом его размеров.
– Вы бы сбавили ход?
– Да, я бы сбавил ход.
– А если бы вы шли со скоростью в двадцать один – двадцать два узла, полагаю, это было бы дополнительной причиной ее снизить?
Голос Шеклтона дрогнул.
– Вблизи льдов вообще нельзя идти на такой скорости!
Лорд Мерси посмотрел на него со своего места на возвышении.
– И вы полагаете, что все лайнеры совершают ошибку, сохраняя такую скорость в районах, где были замечены льды?
– Думаю, высокая скорость судна может в значительной степени увеличить вероятность столкновения.
Гул голосов в зале заглушил следующие вопросы, задаваемые юристами, которые пытались разобрать ответ Шеклтона и применить его каждый в своих интересах. Расследования по обе стороны Атлантики были направлены на выяснение скорости «Титаника» в ночь столкновения с айсбергом, причин, по которым корабль шел с такой скоростью, и попытку понять, кто же приказал идти таким ходом. Шеклтон снова высказал мнение, что всем судам в подобных обстоятельствах не следует разгоняться. Он и раньше говорил, что вблизи льдов его судно шло бы со скоростью не больше четырех узлов. Безусловно, он дал им пищу для размышлений. Некоторые уже жалели, что попросили его выступить. Мнение Шеклтона обладало определенным весом, но никакая судоходная компания не смогла бы получать прибыль, если бы ее суда робко крались через Атлантику на четырех узлах.
