Саландер взглянула на карту. Рокнё, где Петер Ковик останавливался и обливал себя водой из бутылки, располагалось по дороге в Моргонсалу. Неужели у Камиллы утечка? Похоже, команде «Свавельшё» не слишком по нраву это задание. Идти против таких персон, как Микаэль Блумквист, рискованно. Но почему именно Лисбет? Что они хотят получить взамен?
Кое-что не стыковалось, и Саландер решилась на разведку боем.
«
«
Она отправила ему координаты GPS:
«
«
«
«
«
Саландер оседлала «Кавасаки» и взяла курс на Моргонсалу.
Спустя несколько минут погода переменилась. Небо нахмурилось, задул ветер. Лисбет так крепко вцепилась в руль, что под перчатками побелели пальцы.
Иван Галинов смотрел на журналиста на носилках. Боец…Давно он не встречал такой стойкости. Только вот что толку? Времени ждать больше не оставалось. По-видимому, его придется убить, причем совершенно ни за что. Этот человек будет принесен в жертву прошлому. Или огню, можно сказать и так.
Когда двенадцатилетняя дочь Залаченко метнула в отца «коктейль Молотова», коллеги из ГРУ ликовали. Но Галинов воздерживался от эмоций, просто пообещал себе, что когда-нибудь доберется до этой девочки. За несколько лет до того он, как никто другой, был шокирован изменой Залаченко, которого считал другом и ментором. Но в отличие от многих других сразу понял, что с Залой не все так просто, и не порвал с ним.
Все оставалось как прежде, или почти так. Они тайно встречались, обменивались информацией, а потом вместе создали свой синдикат. И никто, включая родного отца, не был так близок Галинову, как Залаченко. Поэтому Иван чтил его память, несмотря на все злодеяния Залы, и даже самое ужасное из них, не укладывающееся в рамки никакой человеческой морали. Но не это привело Галинова в Моргонсалу.
Ради Киры он был готов на все. Галинов видел в ней одновременно и себя, и Залаченко, и изменника, и жертву измены, и истязуемого, и палача. И никогда еще он не был в таком смятении, как после этого разговора с Блумквистом.
Галинов выпрямился. Время перевалило за полдень, и бессонная ночь давала о себе знать. Самое время было поставить в этом деле точку, чего Иван не любил, в отличие от Киры и Залы. Но работа есть работа.
– Сейчас мы закончим, Микаэль. Не бойся, ты ничего не заметишь.
Блумквист молчал, сжав челюсти. Носилки, на которых от лежал, стали мокрыми от пота. В ногах, сожженных и изрезанных ремнями, гудело жерло печи.
Галинову нетрудно было представить себя на месте журналиста. В свое время он тоже прошел через пытки и уже не чаял остаться в живых. Лучшим утешением в такой ситуации было осознание того, что любая боль имеет границы, ту критическую точку, в которой тело становится нечувствительным. Вероятно, это можно считать полезным эволюционным приобретением. Какой смысл человеку страдать, когда всякая надежда потеряна?
– Ты готов? – спросил Галинов.
– Я…я…
Это было все, что мог выговорить Блумквист.
Носилки стояли на рельсах. Иван проверил механизм, подергав туда-сюда, утер пот, мельком взглянул на свое отражение в металлической обшивке печи и сосредоточился перед последним рывком.
Микаэль понимал: нужно что-то делать. Но силы иссякли, а нахлынувшие потоком воспоминания заглушили мысли. Блумквист увидел свою дочь и родителей, Лисбет и Эрику – и всего этого оказалось слишком много. Спина взмокла, он почувствовал дрожь в ногах. Микаэль стал искать глазами Ивана, но вокруг стоял сплошной туман. Где-то наверху замерцал глазок прожектора и потух. Блумквист не мог поручиться за то, что это не было его галлюцинацией.
Некоторое время он думал, что сгустившийся вокруг мрак – следствие неосознанного ужаса смерти, но потом понял, что это не так. Нечто происходило в действительности. Блумквист слышал шаги, и разговоры, и то, как Иван спросил по-шведски:
– Черт возьми, в чем дело?
Ему ответили несколько возбужденных голосов. Что случилось? Микаэль ничего не понимал. Кроме того, что в зале началась паника и вырубилось электричество. Все погасло, кроме огня в печи, пылавшего с прежней угрожающей интенсивностью. А значит, от мучительной смерти Блумквиста по-прежнему отделял один толчок.
С другой стороны, суматоха могла означать надежду. В просвете мелькали странные тени. Что, если это полиция? Дать им знать, крикнуть, что они окружены? Бесполезно, Иван отправит его в печь гораздо раньше. Горло сдавило. С трудом глотая воздух, Блумквист посмотрел на свои ноги.
На них появились новые ремни. Старые сгорели, сплавились с его собственной кожей и торчали клочьями. Микаэль дернулся – икры обожгла боль. Он прикрыл глаза и выдавил сквозь зубы невесть откуда пришедшую фразу:
– Боже мой…потолок обваливается.
