— «Ах, ты сволочь! Ах, ты, иезуит! Гад, подлец, урод!», — взорвалась Милли. — «Ну, я тебе покажу кузькину мать! И всем твоим доносчикам и убогим приспешникам воздастся по полной программе!».
— «Холодная война, вообще-то, закончилась. Совершенно необязательно стучать башмаком по трибуне ООН».
— «Холодная война не заканчивается никогда! Она вечна, как этот и другие Миры!», — завопила Милли. — «Она для тебя индивидуально только начинается, сволочь!».
— «Пупсик мой…».
— «Я не твой пупсик!».
— «А чей?».
— «Да ничей, идиот!».
— «Ходят слухи, что ты не умеешь…».
— «Гад! Разорву и разотру твои останки безжалостно, беспощадно и с огромным удовольствием!».
— «Солнышко моё незакатное…».
— «Я не солнышко! И не твоё!».
— «А чьё?».
— «Я ничья!» — взорвалась Милли. — «Я сама по себе! Сколько можно повторять эту очевидную и святую истину!?».
— «Но женщина не может быть ничьей!».
— «Почему?».
— «Любое существо всегда должно быть чьим-то», — усмехнулся я. — «То мы принадлежим нашим любимым, то детям, то родителям, то Родине, а то, и скорее всего, Богу».
— «Очень заумно и крайне глубокомысленно!».
— «Да, у тебя, моя бедная и любимая девочка, очень большие проблемы в сфере психо-эмоционального состояния. Напряжение разума, однако… Сознание совершенно стихийно плывёт и неимоверно отдаляется от тела. А что намного опаснее, и, именно в этом заключается самое главное, перенапряжение происходит в сфере чувств, которые остались безо всякого контроля», — печально констатировал я.
— «Что ты несёшь?!».
— «Тебе, моя зазноба ненаглядная, нужен очень способный и квалифицированный психолог», — скорбно произнёс я. — «Я, кстати, доктор наук и профессор. Рекомендую… Оплата услуг будет минимальная, а помощь оказана максимальная. Гарантирую».
— «Бездарь, неудачник, тупой подлец!!! Пошёл ты куда подальше!!! Какая я тебе зазноба!?».
— «Ну, каждая женщина должна быть чьей-либо зазнобой!», — усмехнулся я. — «А иначе теряется суть и пропадает весь смысл!».
— «Сволочь!!!».
— «Ты повторяешься, как и миллионы женщин до тебя, и будут они бессмысленно повторяться бесконечно после тебя», — тяжело и печально вздохнул я.
— «Что!?».
— «Да, увы… И будут повторяться и эклектично дёргаться они бесконечно и в страшном исступлении. После тебя это будет продолжаться сотни лет, как и до тебя. И суждено всему возвращаться на круги своя, увы, тысячи раз повторяться и повторяться…», — усмехнулся я.
— «Гад!».
— «Вы все такие смешные и жалкие… Суетитесь бездарно и обречённо на ладони Бога. И не понимаете вы, что отнюдь не паркет в Версале, в Петродворце, в Прадо или в Монте-Карло находится под вами, а именно искомая ладонь создателя греет ваши тощие жопы! Дуры! Как же вы все мне надоели, — убогие и тупые суки!», — вздохнул я.
— «Что ты несёшь!? Гад! Я ненавижу тебя! И, вообще, жопа у меня отнюдь не тощая! А у кого же они толстые?! Ну-ка, поведай эту страшную и сокровенную тайну, негодяй!».
— «Ну, это понятно, что толстое и тощее всегда, увы, соседствует рядом и подчас переходит одно в другое», — усмехнулся я, уходя от темы. — «Толстые, тощие… Бывает всякое. Извини. Вывих сознания, непонятная концентрация чувств и переживаний на пустом месте. Погорячился… Прошу прощения. Твоя жопа великолепна и совершенна, моя ненаглядная и самая любимая девочка!».
— «Я не твоя девочка! И не ненаглядная!».
— «Хорошо, хорошо, моя самая наглядная Принцесса!».
— «Боже, какой урод!».
— «Да, что есть, то есть», — криво усмехнулся я.
— «Гад!».
— «Но, ты же меня всё-таки, вроде бы, любишь!?».
— «Что за переход сознания из одного в другое измерение!? Вроде бы совсем недавно речь шла о жопах!? Причём тут любовь?!».
— «Сознание, на то и сознание, чтобы иногда блуждать стихийно чёрте где и чёрти как, и незаметно, совершенно внезапно и спонтанно трансформироваться в любовь!».
— «Ты так считаешь?!».
— «Конечно. Полностью в этом уверен».
— «Гад!».
— «Ты повторяешься. Так ты меня любишь, детка моя!?».
— «Не называй меня так, сволочь!».
— «Ты бесконечно и глупо повторяешься. Мне это уже надоело».
— «Хорошо, достал! Гад!».
— «Боже, ну сколько можно!? Ну, и?».
— «Безумно люблю тебя, идиота!!!».
— «Странно. По моим сведениям…».
— «Засунь в жопу свои сведения!!!».
— «Снова жопа!», — вздохнул я. — «Ну, зачем же вся эта комедия? Почему всё так сложно, непонятно и запутанно? И, вообще, почему ты так груба, резка и вульгарна?», — поморщился я.
— «Потому что я в отчаянии!».
— «Что!?».
— «То самое!».
— «Успокойся, детка».
— «Я тебе не детка!!!».
— «Милая. Ну, подойди ко мне, положи руку на плечо, поцелуй нежно и страстно, и скажи всего несколько слов: «Я безумно люблю тебя, дорогой мой, единственный и самый желанный мужчина в этом долбанном, сером и скучном мире!».
— «Не так всё просто! О, паяц!».
— «Ну, причём тут паяц? Я ничего не понимаю, дорогая, милая моя девочка», — поморщился я. — «Почему всё-таки всё так сложно?».
— «Потому что! И не милая я тебе! И сто тысяч лет уже не девочка! Ха, ха, ха!», — гортанно и злобно рассмеялась Милли.
