Я не скрывал ни от кого ничего такого, что они имели право знать. А Карин? Она очень скрытная особа, прекрасно умеющая хранить тайны. Мы были женаты шесть недель, а я все еще ничего не знал ни о месте ее рождения, ни о ее семье, ни о ее прошлой жизни, но это меня нисколько не смущало, поскольку людям добрым и красивым позволено слегка отходить от общепринятых правил. «Поверь мне, – говорит учитель ученику, – я не могу сейчас объяснить в полной мере ни смысл того, чему ты учишься, ни ту радость, которую принесут тебе эти знания. Сейчас тебе придется затвердить, к примеру, спряжение греческих глаголов, и в один прекрасный день ты сможешь читать Гомера в оригинале, но я не в состоянии передать, какое наслаждение тебе это доставит. Так что просто доверься мне». В сущности, примерно то же обещал нам Христос, и то же самое говорила мне Карин. Чего я достиг, поверив ей на слово? Я стал новым человеком. Если у нее и были какие-то секреты, то меня вполне устраивало, что они ведомы лишь ей самой и Всевышнему.
Отвлекшись на эти размышления, я совсем забыл, что мне следует вместе со всеми отвечать на каждую из Десяти заповедей, которые Тони, как полагается, зачитывал полностью.
– Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.
– Господи, помилуй нас и склони наши сердца к исполнению этого закона, – присоединился я к общему хору.
– Не убивай.
– Господи, помилуй нас и склони наши сердца к исполнению этого закона.
Что ж, мое сердце склонялось ко всему: я не хотел ни прелюбодействовать, ни красть, ни произносить ложного свидетельства на ближнего своего… Боролся ли я хоть однажды с соблазном согрешить ради личного блага? Не припомню. Мне повезло. Однажды в школе староста нашего корпуса сказал: «Восторженное отношение к религии существует до тех пор, пока не сталкиваешься с настоящим соблазном». Да, мне повезло. Что ж, влюбленные могут позволить себе щедрость и сострадание.
Мы преклонили колена, вознося молитву за королеву. Я коснулся пальцев Карин, но она отвела руку. По этому жесту я понял, что она волнуется. Что побудило ее прийти в церковь и почему она плакала, читая описание литургии? Я не знал, однако же понимал, что людям свойственно преувеличивать собственные прегрешения. Если бы она со мной поделилась, то я помог бы ей уяснить, что ее грехи не так уж и страшны; все на свете грешили и всегда будут грешить, а ее дурные поступки остались в прошлом и вряд ли были ужаснее мелкой кражи или ссоры с матерью. Господь все поймет и простит.
Тони перешел к переменной коллекте дня:
– Господи, Ты, что приготовил любящим Тебя блага, непостижимые разуму человеков, наполни наши сердца любовью к Тебе…
Мое сердце переполнено любовью, подумал я, слушая слова апостола Павла, и мысленно перепоясал чресла, чтобы почерпнуть хоть какую-то пользу из послания. Павел – суровый наставник.
Что и подтвердил следующий пассаж:
– Итак, мы погреблись с Ним крещением в смерть… зная то, что ветхий наш человек распят с Ним, чтобы упразднено было тело греховное… Ибо что Он умер, то умер однажды для греха… Так и вы почитайте себя мертвыми для греха, живыми же для Бога…
Нет, безусловно, святой Павел молодец, но мне бы лучше что-нибудь из Евангелия.
Мы поднялись с колен, а Тони приблизился к святому столу и, воззвав «Слава Тебе, Всевышний Боже!», как раз и перешел к чтению из Евангелия. Я с усилием сосредоточился.
– Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду… Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье… истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта…
Повернувшись лицом к востоку, мы начали произносить «Символ веры», и тут я заметил, что Карин стоит молча и потупившись, не отрывая глаз от пола. Лица ее я не видел, но чувствовал, что ей не по себе. Когда начался сбор пожертвований, я шепнул:
– Любимая, все в порядке?
Она судорожно сжала мне руку и, закусив губу, кивнула.
– Правда? – не отставал я. – Что с тобой?
Она помотала головой. Коробка для пожертвований прошла по рядам, мы снова преклонили колена, а Карин вдруг прошептала:
– Не важно, где я. От этого мне не уйти.
Пожалуй, нам лучше выйти на свежий воздух, подумал я. Какая жалость, что она такая впечатлительная. Разумеется, катарсис прекрасен, но сейчас нам это ни к чему.
Я склонился к ней:
– Карин, пойдем отсюда.
Она снова помотала головой.
– Что ж, как хочешь. Я ухожу.
Я попытался встать с колен, но она удержала меня за рукав и шепотом произнесла:
– Мне не страшно! Не страшно.
– Конечно не страшно, любимая, – заверил ее я, хотя сам уже испугался.
Тем временем Тони возносил ходатайственную молитву за Церковь Христову, земную и воинствующую:
– Даруй Твоей вселенской Церкви и всем ее служителям право правящих слово Твоей истины и наказание всякого зла и прегрешения, дабы блюсти чистоту Твоей истинной веры…
Я шепнул Карин на ухо:
– Не знаю, что с тобой случилось, но мы можем прийти в другой раз. Тони не обидится.
Она, будто не слыша, смотрела перед собой.
