– …И смиренно покаемся пред Всемогущим Господом, преклонив колена, – провозгласил Тони.
Оставив всякие попытки следить за ходом службы, я полностью сосредоточился на Карин. Она смотрела в молитвенник, раскрытый на установленной молитве общего покаяния.
– …Вызывающие на нас Твои справедливые гнев и негодование…
Она тихонько всхлипнула и на миг закрыла лицо руками, но потом, с неимоверным усилием сдержавшись, снова перевела взгляд на страницу.
– …Мы печалимся, воспоминая о них, и не можем понести их невыносимое бремя. Помилуй нас, помилуй нас, милосерднейший Отче…
По щекам Карин струились слезы.
Я готов был попросить служителя помочь мне вывести Карин из церкви, но остался на коленях, потому что Тони произнес утешительные слова и перешел к заключительному таинству евхаристии:
– …Сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание.
Чтобы показать общине, что наступило время подходить за причастием, Тони обычно возглашал, призывно раскинув руки: «Идите, ибо уже все готово».
Как только он это произнес, Карин быстро, охваченная нервным возбуждением, пошла к алтарю. Она оказалась там первой и встала на колени у правой оконечности алтарной ограды, а я опустился на колени слева от нее.
Внезапно меня осенило. Какой же я дурак, что сразу не сообразил. Хотя, конечно же, оправдать это можно лишь тем, что прежде я об этом не задумывался. Ее чрезмерная эмоциональность объяснялась беременностью. Разумеется, это не могло не беспокоить, но, во всяком случае, в этом и таилась причина ее странного поведения.
– Тебя тошнит? – прошептал я, но она не ответила.
К нам приблизился Тони с патеной:
– Тело Господа нашего Иисуса Христа, за тебя преданное… приими и ешь это в воспоминание, что Христос умер за тебя…
Он вложил гостию в подставленные ладони Карин и подошел ко мне. Я принял гостию и, проглотив, покосился на Карин. Она застыла, коленопреклоненная, прижав руки к бокам, напряженно сомкнув губы и низко опустив голову.
Тони вернулся к алтарю, взял потир и снова направился к нам.
– Кровь Господа нашего Иисуса Христа, за тебя пролитая, да сохранит тело и душу в жизнь вечную; пей это в воспоминание, что кровь Христова пролилась за тебя, и пребудь благодарен.
Он поднес потир к Карин.
Она, взяв сосуд с вином в руки, внезапно без чувств повалилась на пол. Вино залило ограду, меня и платье Карин. Некоторые прихожане встревоженно вскочили, какая-то женщина испуганно воскликнула:
– Боже мой, что случилось?!
Карин лежала ничком. Не обращая внимания на пролитое вино, я схватил ее за плечи и перевернул на спину. Левая ладонь Карин, сжатая в кулак, раскрылась, и на пол упала гостия. Я быстро поднял облатку и проглотил, надеясь, что этого никто не заметил.
Тони мгновенно оценил ситуацию. Пока какой-то рыжеволосый прихожанин помогал мне усадить Карин, Тони повернулся к присутствующим и негромко, но весомо произнес:
– Господь велит нам прежде всего заботиться о главном. Прошу вас, вернитесь на свои места и подождите, после чего мы продолжим службу.
Затем он с церковным служителем помог нам вынести Карин из церкви.
Когда мы подошли к машине, Тони сказал:
– Сочувствую, Алан. Надеюсь, ты не очень расстроился. Ничего страшного не случилось. В церкви часто падают в обморок. Отвези Карин домой, дай прийти в себя. Я закончу службу и сразу вам позвоню.
Тут Карин слабо застонала, приоткрыла глаза и растерянно, с испугом огляделась. Пока я открывал машину, мой рыжеволосый помощник поддержал Карин, и мы совместными усилиями усадили ее на переднее сиденье.
– Вот и славно, – сказал Тони, похлопав меня по плечу. – Ей скоро станет лучше.
Они со служителем вернулись в церковь, а рыжеволосый мужчина предложил:
– Может быть, мне поехать с вами?
– Нет, спасибо, – ответил я, решив, что справлюсь сам. – Я очень благодарен вам за помощь, но ей сейчас лучше побыть со мной, без посторонних.
– Но как же вы в одиночку… – обеспокоенно начал он, явно желая сделать все, что в его силах.
– Нет-нет, с ней все будет в порядке! – возразил я и закивал, для вящей убедительности.
Он дождался, пока я выведу машину со стоянки и помахал рукой нам вслед.
Наверное, он решил, что у Карин эпилепсия. Не знаю, как все устроилось с вином.
Отъехав подальше от церкви, примерно на середине Уэст-Миллс, я остановил машину, взял Карин за руку и спросил:
– Как ты себя чувствуешь, любимая? Дурнота прошла?
Она сидела сгорбившись, обхватив себя руками за плечи и опустив голову, будто старуха-нищенка на морозе, и ответила не сразу.
– Со мной все в порядке, – наконец прошептала она. – Мне не было дурно.
– Ну, у тебя просто голова закружилась или что-то в этом роде. Не волнуйся, я за тобой присмотрю. Если хочешь, можно прогуляться по берегу реки, подышать свежим воздухом… Или лучше сразу домой?
