Центральная Флорида. Местность как Коннемара: наполовину вода, наполовину суша, только без лугов. Невероятная влажность, знойное солнце, все дома затянуты противомоскитной сеткой, от жары спасают только кондиционеры. Изобилие ярких цветов: гибискус, пуансеттии, канны; стены оплетены побегами бугенвиллеи с пурпурной листвой и пергаментными соцветиями, вдоль дороги цветет глициния. Я заметил стайки черно-алых кардиналов, крупнее снегирей, зеленушек и овсянок. По бесчисленным болотам и озерцам бродили белые ибисы, грациозно переставляя длинные красные ноги, а на пнях, торчащих из воды, сидели змеешейки, как бакланы подставляя дневному жару распростертые крылья, будто чудны́е геральдические звери. Вдоль длинных прямых дорог тянулись широкие и глубокие канавы, полные воды: за ними начинались бурые поля, поросшие жесткой травой, среди которой проглядывали участки иссохшего грунта, а там и сям виднелись купы деревьев, увешанных длинными тяжелыми полотнищами испанского мха. Унылая сизая растительность, порождение жары и влажности, почти не шевелилась под ветерком, и, как мне показалось, эта вялая тяжесть накладывала свой отпечаток на все подряд: на речь, на силы, на время и на желание. Интересно, как все это воспринял Педро де Авилес? У испанцев не было ни кондиционеров, ни холодильников – только москиты, испанский мох и всепоглощающая жажда наживы.
И все же, невзирая на жару (в Майами мы вышли из самолета в неосязаемую, упругую завесу зноя), на долгую дорогу и на расстроенные желудки (обычное явление при резкой смене климатических поясов), поездка была нам в радость – она возбуждала и волновала, как и должно быть при посещении незнакомой страны. Чернокожий таксист, встретивший нас в гейнсвиллском аэропорту, был дружелюбен и общителен и, как все таксисты, охотно отвечал на расспросы приезжих. Его весьма обрадовало то, что по какой-то причине мы решили посетить так называемую «другую Флориду». Заявив, что знаком с «судьей Макмахоном», таксист медленно («Наверняка вам интересно посмотреть») повез нас боковыми улочками со старыми деревянными домами, а не по центральным улицам, окаймленным рядами магазинов и баров с электрифицированными вывесками. Садов как таковых не было, но дома прятались в таком буйстве всевозможных деревьев, ползучих растений и кустов, покрытых огромными цветами, что мысль об уходе за настоящим садом даже не приходила в голову. Гейнсвилл – университетский городок; тут и там виднелись ветхие беленые домишки с обшарпанными крылечками и верандами – судя по всему, студенческое жилье. На одном таком доме висел плакат: «Вы приближаетесь к Хижине нищебродов. Сбавьте скорость. Вас всех предупредили».
Мистер Макмахон и его жена жили не в Хижине нищебродов, а в большом, роскошном, но весьма уродливом особняке за городской чертой. Сада у них тоже не было. Дом стоял среди деревьев и кустов, над речушкой (называемой «ручьем») в глубокой балке. Мистер Стайнберг предупредил Макмахонов о нашем приезде, и нас приняли весьма радушно. Нам немедленно предложили напитки со льдом, предоставили в наше распоряжение ванную и душевую, а потом вкусно накормили. Даже изнемогая от усталости, невозможно было не оценить по достоинству невероятную доброту и заботу наших новых знакомцев, особенно по отношению к Карин, чрезвычайно утомленной долгим перелетом, суматошным аэропортом Майами и невыносимой жарой. Карин с радостью приняла предложение миссис Макмахон «вздремнуть» в спальне второго этажа. Пока Карин отдыхала, я объяснил мистеру Макмахону, в чем заключаются наши затруднения, и договорился с ним о церемонии на следующий день. Вечером «судья» сел за руль своей машины и отвез нас в «каркасный домик».
В полном соответствии с замечанием мистера Стайнберга, его флоридский дом не представлял собой «ничего особенного»: деревянное двухэтажное строение с двумя комнатами в каждом этаже. Полы под ногой громыхали, как барабан, все скрипело и трещало. Хотя обстановка была скудной, а мебель – ветхой, сам дом был на удивление прочным, и в нем обнаружились ванна, душ, холодильник и электрическая плита. Кровати были удобными, а окрестности – тихими.
