Если бы я был в состоянии о чем-то волноваться, то, возможно, к моменту нашего прибытия в Лондон я волновался бы, во-первых, о маменьке, а во-вторых – о деньгах и о делах. В день нашего отъезда во Флориду я позвонил маменьке и рассказал ей о радушном предложении мистера Стайнберга и о своем решении немедленно полететь с Карин в Майами. Маменька выслушала меня с отстраненной вежливостью, как свойственно женщинам, чья гордость смертельно уязвлена, но они твердо намерены этого ничем не показать, понимая, что ни от увещеваний, ни от уговоров никакого толку все равно не будет. Она пожелала нам счастливого полета, подтвердила, что я вправе самостоятельно принимать любые решения, что ее мнение тут совершенно ни при чем и так далее. Она вела разговор, как наемный работник с работодателем, и хотела, чтобы я это почувствовал, но у меня создалось впечатление, что безропотно сносить подобное она не собиралась. Она не поинтересовалась, надолго ли мы уезжаем, и не стала упоминать о магазине. У меня, однако же, не хватило наглости ни попросить ее присмотреть за делами до нашего возвращения, ни даже обмолвиться о чем-то в этом роде. Тому, кто плюет ближнему в глаза, негоже просить об одолжениях. Я прекрасно понимал, что обидел и расстроил маменьку. Впрочем, именно этого я и добивался. Чувства Карин были так же важны для меня, как чувства самых близких и родных людей, и маменьке следовало уяснить это с самого начала. Однако же я, как и Тони, был уверен, что она все-таки изменит свое мнение, и решил сделать для этого все возможное, когда мы вернемся. Что ж, вот мы и вернулись.
А еще я волновался о деньгах. За прошлый месяц я потратил больше, чем мог себе позволить; честно сказать, я весьма смутно представлял себе, сколько именно денег потратил, и не имел ни малейшего понятия, как шли дела в магазине последние две недели; я знал только, что пропустил как минимум одну важную распродажу. Мое финансовое положение наверняка пошатнулось, и поправить его можно было, лишь снова приступив к работе.
Однако же в гостиничном номере я смотрел на Карин, которая, полуприкрыв загорелое золотистое тело полотенцем, сидела у туалетного столика и сосредоточенно зашивала прореху в подкладке своего жакета, и не ощущал ни малейшего беспокойства. И дело было не в том, что «она того стоила». Я был выше этого. Я больше не был человеком, который летал в Копенгаген закупать фарфор «Бинг и Грёндаль». Наконец-то я достиг великого океана, того самого, о котором говорила она, – безбрежного и непознаваемого. И он стал моим. Нашим.
В присутствии Карин все проблемы обретали свои истинные размеры. Не то чтобы она могла помочь мне с ними справиться (я и не подозревал, как ошибаюсь), но рядом с ней я чувствовал, что мне все под силу. Мир был совсем не тем, каким я его представлял. В первую очередь он существовал для того, чтобы в нем мы любили друг друга и непрерывным, постоянно обновляющимся потоком изливали в него свою любовь. Из этого следовало все остальное.
Я позвонил в Булл-Бэнкс. К телефону никто не подошел, однако же я не обеспокоился. Было всего лишь семь часов вечера. Телеграммы о нашем возвращении я не отправлял. Маменька вполне могла уйти к друзьям в гости или на ужин. И, кстати говоря, после ужина она будет в прекрасном расположении духа, как и я, потому что я всегда пребывал в прекрасном расположении духа… Тогда, в прошлой жизни.
– Карин?
–
– Что ты желаешь на ужин?
– Все, и побольше.
– Ну, это найдется. Я позвоню в ресторан и закажу еду в номер. А после ужина что будем делать?
– Все, и побольше.
– Это тоже легко устроить. Видишь ли, все дороги ведут в Ри-миддалию.
– Ах, очаровательная Ри-миддалия! Необъятные просторы!
– Лоно цивилизации.
– Несгибаемая мощь…
– Проникшая на север Европы… И посеявшая семя… гм, тщеты. Пусть будет Ри-миддалия размыта волнами Тибра! Пусть рухнет свод воздвигнутой державы…
– Нет уж, милый, – сказала Карин, отводя мои ладони и целуя их. – Волны Тибра ничего не размоют. Иначе я тебя отвергну. И вообще, где мой ужин? Тебе нравится это платье?
– Ты еще спрашиваешь?! Нравится, конечно. А оно необъятное?
– Надеюсь, что да! Я собираюсь наесться до отвала.
– Самое лучшее средство от джетлага.
– Ха, мне известно средство получше!
В девять часов вечера к телефону тоже никто не подошел. В пять минут одиннадцатого, когда мы расслабленно растянулись на кровати, я позвонил Тони.
– Алан! Как я рад вас слышать! Вы с Карин уже в Лондоне?
– Да, прилетели сегодня вечером.
– Надеюсь, вы прекрасно отдохнули?
– О да. Я вам при встрече все расскажу. Тони, я отчего-то не могу дозвониться до маменьки. Вы, случайно, не знаете, как у нее дела? С ней все в порядке?
– Да, конечно. Сколько вас не было?
– Две недели.
