— Нототении им дома хватает, — посмотрел на Мефодия Кирилл, продолжая отламывать хлеб. — Есть новости?
— Нет, но есть свежий анекдот.
— Валяй.
— Доктор, о вас ходят страшные слухи. Вы делаете людей счастливыми. Как вам это удается?
— Я их знакомлю. Примерно 50 % людей приходят и говорят, что они хотят быть счастливы, но не знают как. Вроде все у них хорошо, но не хватает какой-то ерунды. Остальные 50 % приходят с какой-то ерундой.
Кирилл улыбнулся, отряхнув руки, будто от той самой ерунды, которая не давала ему стать счастливым. Хотел рассмеяться, но смех вылез какой-то искусственный, хе-хе, хе-хе, хе-хе.
Мефодий тоже вызвал свой. Его смех оказался еще более натуженным.
— Ты уже понял, в чем заключается эта ерунда, Мефодий?
— Не знаю, может, в успехе, — отвык уже Мифа высказывать вслух свое мнение.
— А мне кажется, в радости. Весь смысл жизни в радости. Важно, чтобы твоего детского смеха хватило и на взрослую жизнь.
В пространстве повисла пауза, у Кирилла чистая, будто выстиранное белье, в бесконечных коридорах которого металась мама и заразительный детский смех. У Мефодия она тянулась, как сопля от потолка к полу, пока не лопнула.
— Мефодий, как ты относишься к успеху?
— Нашего предприятия?
— В общем смысле этого слова.
— Не люблю красное, особенно красные дорожки.
— Вот послушай в тему дорожек:
— Все правильно, у народа работа тяжелая, бригаду необходимо поддерживать морально. Вот государство его и веселит своими институтами и собраниями. Во что его превратили, сегодня народ по сути — это бригада для обслуживания чьих-то амбиций. Главное вовремя платить зарплату. Они недовольны властью, власть — ими. Одни мало платят, другие плохо работают. Впрочем, работают плохо и те и эти, — продолжал полемику Кирилл.
— Значит, успех зависит от зарплаты?
— Зависит, но всегда найдется кто-то, кто готов работать за копейки. А ведь людям нужна любовь, неважно работаешь ты за копейки или ничего не делаешь за рубли.
— И общение, — вложил свою лепту в мысль Мефодий.
— Живое! Самое дорогое для них — это общение и жизнь. Причем и в прямом, и в переносном смысле, кто раньше это понял, тот и разбогател. Какая разница, что гнать по трубам, слова или нефть, только с нефтью столько заморочек, а со словами проблем никогда ни у кого не было. Для самых молчаливых придумали сети, но даже рыбы в сети разговорились. А сетью владеет левое полушарие. Вообще, прихожу к выводу, что левое отвечает за программное обеспечение Земли, а правое за личные амбиции, за мироощущение собственного «Я». Кто владеет связью, тот владеет миром. Остальные страны и народы остались цехами и сырьевыми базами. Жизнь одна, это и есть настоящий экстрим. Знаешь, что делает нашу жизнь экстремальной? То, что она одна.
Кирилл вдруг поставил точку и надолго задумался, что мысль его оставила за собой многоточие.
— Мы с тобой это уже обсуждали? Или у меня дежавю?
— Все может быть. Мы же на орбите, — усмехнулся Мефодий. — Согласен с твоей мыслью. Связи многое решают, но и технологии, передовые.
— Настолько передовые, что готовы всех передавить. Технологии — они в голове. Нейронами своими надо заниматься, а не амбициями жонглировать, — раздухарился Кирилл, чувствовалось его раздражение. — У всяких воспитанных нейронов, как и у Нерона, после периода деспотии и произвола появляется тяга к искусству. Помнишь Нерона?
— Да, хороший был деспот.
— Да что далеко ходить, вспомнить хотя бы Наполеона и Гитлера. Все тащили к себе в нору. Знали, что не деньги представляют ценности, а ценности разыгрывают представление, война — спектакль, для них спектакль, для людей — горе, а деньги только декорации к нему, даже не деньги, а искусство.
— Эти из какого полушария? — снова ощутил пробелы в истории Мефодий.
— Из восточного. Тоже были неравнодушны к шедеврам. А может, шедевры пытались выровнять их души. Откуда им было знать, что у этих души не было и не могло быть, хоть посади в янтарную камеру.
— У людей к искусству давно уже отношение искусственное. Музеи не греют, — ответил за все человечество Мефодий.
