В животе от ужаса все завязалось узлом. Я вспомнила, как Сол с гордостью рассказывал мне, как его оставшийся в гетто брат организовал синагогу в маленьком магазине, чтобы у тех, кто вынужден там жить, было место для молитвы. В тот момент мне представлялось невероятно глупым идти куда-то молиться. Несомненно, Бог слышит нас отовсюду.
Я посмотрела на пана Розенберга, чье лицо под лохматой бородой побелело как полотно.
– Тора, – в ужасе сказал он. Меня накрыла тревога. Без сомнения, разрушение синагоги – ужасная вещь. Но темнота в глазах Павла говорила о худшем, нежели об утрате молитвенных свитков. Рядом Сол напрягся от осознания. Я потянулась к его руке. Он поколебался немного и стал отстраняться, зажатый в тисках сомнений между религиозными ограничениями и потребностью в утешении. Его рука ослабла, и он не протестовал, когда я обхватила его пальцы своими, готовясь к тому, что будет дальше.
Павел продолжил:
– Боюсь, что это еще не все. Видите ли, там был молодой раввин, он пытался остановить немцев и ударил одного из них. В отместку немцы заперли оставшихся евреев в синагоге и подожгли ее.
– Мика, – закричал пан Розенберг, спотыкаясь. Баббе издала резкий вопль. Сол разжал руку и подхватил бабушку, пока та не рухнула. Он подвел Баббе к своему отцу, ее сыну, и они втроем обнялись. Я стояла, наблюдая за их горем, не в силах помочь.
– Моя невеста… – пробормотал Сол, поднимая глаза. – Она тоже была в гетто и часто приходила в синагогу к брату.
Павел опустил голову.
– Мне жаль, но насколько я понимаю, все, кто был тогда в синагоге, убиты. – Колени Сола подогнулись, и я подумал, что он упадет, как его бабушка, но он усилием воли устоял на ногах.
– Пойдем, – тихо сказала мама Павлу и мне. – Им нужно побыть наедине со своим горем.
Я замялась, желая остаться и утешить Сола. Потом нехотя поплелась за мамой в туннель.
– Я не знал, стоит ли им говорить, – грустно сказал Павел.
– Вы поступили правильно, – заверила его мама. Я кивнула. Даже в канализации правды не скроешь.
– Павел… – неуверенно начала я. Сейчас было не лучшее время для расспросов. Но был один вопрос, терзавший меня, – вместе с потерей отца, мы утратили ответы. Я чувствовала, что скоро может не хватить времени. – Как так вышло, что ты нам помогаешь? То есть как мой отец нашел тебя?
Павел улыбнулся, и это был первая искорка в его глазах за все последние визиты.
– Он был таким дружелюбным человеком. Я часто встречал его на улицах, и он всегда здоровался, не то, что другие господа, которые не обращали внимания на простого монтажника. – Я тоже улыбнулась, понимая, что он имел в виду. Отец был добр ко всем, независимо от положения. – Мы иногда говорили о том о сем. Однажды он рассказал мне о месте, куда требовались рабочие и дал рекомендацию. В другой раз дал немного денег за выполненное поручение. Видите ли, он помогал мне только из-за знакомства. Но он всегда вел себя так, будто на самом деле это я помогаю ему. Он не хотел задеть мою гордость.
Он продолжил:
– Однажды я заметил, что он носит повязку и чем-то обеспокоен. Я завел разговор, и он стал расспрашивать окольными путями о складах и тому подобном, о местах, где могла бы спрятаться его семья. Я знал, что эти места не годятся. Поэтому я рассказал ему о канализации, а позже, после вашего переселения в гетто, мы начали строить вход.
– А Розенберги?
– Я увидел их на улице, в тот день, когда гетто ликвидировали, а я спешил к твоему отцу. День был неважный, и других, одетых так же, как они, окружали, избивали, брили или еще хуже. – Он остановился, словно некоторые вещи все еще были неприемлемы для молодых ушей. – Я сказал им пойти со мной, и они пошли. – Удачное спасение, пока другие страдали и умирали. Он помолчал пару секунд. – Затем, перед канализацией, мы заметили бегущую пару с маленьким ребенком. Я думал, что спасу и их тоже. – Его голос зазвенел грустью.
– Вы всегда работали в канализации? – спросила я.
– Сэди, так много вопросов! – воскликнула мама.
Но Павел улыбнулся.
– Я не против. До войны я был вором. – Я изумилась. Он казался таким хорошим, хотя на самом деле был обычным преступником. – Знаю, знаю, это ужасно. Но так долго не было подходящей работы для монтажника, а мне приходилось кормить жену и дочь. А потом появились вы, и после всей доброты вашего отца я осознал, что должен что-то сделать. Ваше спасение – дело моей жизни. И тогда я поняла. Спасение нас стало его миссией, его шансом на спасение души.
Позже Павел ушел, а мы с мамой вернулись в комнату. Я хотела подойти к Солу и узнать, как он себя чувствует и попытаться его утешить. Но он не отходил от своей безутешной бабушки и отца, который просто молился. Позже, той ночью Сол лежал возле него, положив одну руку ему на спину. Я была уверена, что он не пойдет в пристройку. Но когда дыхание отца выровнялось, Сол встал и направился к выходу. Я увязалась за ним.
– Не возражаешь, если я пойду с тобой? – спросила я, гадая, не предпочтет ли он посидеть в одиночестве. Он мотнул головой. Мы шли вместе, но молчание между нами было тягостнее обычного.
