– Сожалею о твоем брате, – произнесла я спустя пару минут. – И о Шифре. – Я хотела поддержать его, но, похоже, была не тем человеком, который был в силах с этим справиться.
Он продолжал идти и молчал. Я попробовала еще раз.
– Я понимаю. Когда мой отец…
Мой голос замер. Хотела бы я, чтобы моя собственная потеря, моя скорбь подарила мне немного мудрости и я могла сказать что-то, облегчающее боль другого. Однако каждый человек – остров своего горя, изолированный и одинокий. Мое горе утешало Сола не больше, чем мамина скорбь, когда умер отец.
Мы добрались до пристройки. Сол не потянулся за книгой, а уставился вдаль.
– Расскажи мне, – начала я, – о твоем брате.
Он изумленно посмотрел на меня.
– Зачем?
– Я думаю, разговор помогает. С тех пор как умер мой отец, мне часто хотелось поделиться воспоминаниями о нем. Но мать никогда о нем не говорит. Если бы заговорила, думаю, стало бы лучше. – Я не смогла поделиться ни с кем этой частью себя после папиной смерти. Но сейчас для Сола я бы сделала это.
Сначала Сол не говорил ничего, и я гадала – он не хочет или не может говорить о брате. Возможно, было слишком рано.
– Из нас двоих он меньше всего подходил на роль раввина, – выдавил он наконец. – Он всегда находил неприятности. Однажды в детстве он вбил в голову, что мы должны отбелить все камни хлоркой. Во всем доме. Наша мама была вне себя от ярости. – Он скупо улыбнулся. – Знаешь, он мог бы оставить все и уйти с нами. Но он остался в деревне, чтобы помочь тем, кто уехать не мог, предлагая религиозное утешение женщинам и детям. И теперь его не стало. – На глазах проступили слезы, которые он сдерживал, утешая бабушку и отца. Я протянула руку и обняла его в надежде, что он примет объятия без возражений. На мгновение Сол напрягся, будто собираясь отстраниться, однако этого не сделал. Я притянула его ближе, словно пытаясь оградить от горя и боли, пронизывающих его, или хотя бы разделить бремя его утраты, чтобы он не нес его в одиночку. Конечно, я не могла оплакать его брата. Все, что я могла сделать – просто быть рядом.
Сол говорил и говорил сквозь слезы, рассказывая истории о своем брате, будто вкладывая воспоминания о нем между страницами, чтобы потом сохранить как сухоцветы. Я спокойно слушала его, задавая несколько вопросов, когда он останавливался, и сжимала его руку в самые грустные моменты. Обычно, когда луна опускалась слишком низко, чтобы осветить альков, мы прекращали читать и возвращались в комнату.
– Нам пора обратно, – спустя какое-то время сказала я.
Он кивнул. Если наши родные проснутся и заметят наше отсутствие, они будут беспокоиться. Никто из нас не пошевелился, не желая покидать это тихое место, где мы могли побыть вдали от остальных.
– А еще однажды мой брат упал в ручей, – продолжил Сол очередной рассказ. Он говорил, его голос охрип и болезненно звучал, пока он изливал в темноте свои воспоминания. Наконец, когда больше нечего было сказать, он наклонил свою голову к моей, мы закрыли глаза и уснули.
Воскресным утром, спустя две недели после первого разговора с Сэди, я отправилась на встречу с ней. Оказавшись на улице, я с благодарностью вдохнула свежий воздух. Был уже почти май, теплый ветер доносил аромат цветущих лип, когда я проходила через парк Планты. На улице было много людей – столько я не видела с начала войны, они шли по своим делам, навещали родных или друзей. По-прежнему люди шли торопливо, не поднимая глаз, не здороваясь друг с другом и не останавливаясь перекинуться словом, как раньше. В том, как они ходили, как задирали подбородки, пусть ненадолго, чтобы полюбоваться солнечным светом, что заливал золотом Вавельский замок, было нечто вызывающее. Словно все говорили немцам:
На прошлой неделе в субботу я отправилась навестить Сэди, как и обещала, прихватив с собой немного овечьего сыра, который мне удалось стащить с нашей кухни. Но она опоздала и выглядела обеспокоенной.
– Я могу побыть с тобой всего несколько минут, – сказала она. – Я не должна приходить к тебе. Я пообещала. – У нее тоже были другие, которые могли заметить ее отсутствие и негодовать.
– Если ты больше не сможешь приходить, я пойму, – произнесла я с неожиданным уколом разочарования. В первый раз я вернулась сюда из любопытства к девушке, во второй – из-за жалости, мне казалось, она нуждалась в моей помощи. Если она не сможет встретиться со мной снова, я не должна волноваться по этому поводу. И все же меня это меня волновало. Мне нравилось помогать Сэди, и даже то немногое, что я делала, давало мне ощущение, что я занимаюсь чем-то важным.
– Конечно, я приду снова, – поспешно проговорила она. – По воскресеньям было бы лучше, – добавила Сэди. – Другая семья, Розенберги, остаются в комнате, где мы живем весь день по субботам, чтобы соблюсти Шаббат, так что, когда меня там нет, это очень заметно.
– Тогда в воскресенье, – согласилась я. – Постараюсь приходить каждую неделю, если хочешь, могу прийти даже завтра.
