Первым, что пришло мне в голову, был кадр из «Психо», где мать Нормана Бейтса покачивается в кресле спиной к зрителю. Вторым — что нужно вызвать копов, но сначала убраться с этого двора куда‐нибудь в безопасное место. Я попыталась перелезть обратно через забор, но больная щиколотка сильно ограничивала маневренность. Забор был гладким, без единого выступа, а мусорные пакеты слишком скользкими от недавнего дождя.
Если я позвоню копам отсюда, получится, что я вломилась на чужую территорию, и мне не избежать вопросов. Отец узнает, что я ослушалась его, и может прореагировать неадекватно — например, заставит меня вернуться домой. Ты же знаешь папу, он вполне на такое способен. Думаю, поэтому ты и сбежала от нас в Англию в первый попавшийся университет, который готов был предложить тебе место. Нет, сначала надо выбраться отсюда, а уже потом звонить копам. Или узнать самой, что Бен прячет за плотными шторами…
Я попробовала открыть дверь черного хода, и она поддалась, хотя отворилась не полностью — изнутри что‐то мешало. Однако образовавшейся щелки хватило, чтобы я смогла протиснуться в дом. Сперва в царящем внутри полумраке глаза различили только силуэты предметов. Я сделала шаг и споткнулась, прошипев под нос проклятие. Когда глаза немного привыкли к темноте и я смогла разобрать, где нахожусь, меня охватил ужас. Комната — очевидно, это была гостиная — походила на гигантских размеров кладовку, куда неряшливый ребенок многие годы запихивает вещи всякий раз, когда взрослые просят его прибраться в комнате. В тяжелом спертом воздухе пахло прелой бумагой с тошнотворно-сладкой ноткой разлагающегося мяса — так обычно воняет в длинных подземных переходах или под мостами. Я закашлялась и медленно двинулась вброд меж мусорных берегов. В сумраке мне казалось, что все эти журналы, компакт-диски, магнитофоны, зонты, мусорные мешки со скомканными тряпками тянут ко мне руки и пытаются схватить меня. Я попробовала ускорить шаг и пошла не разбирая дороги, зацепила тяжелую коробку, и та с грохотом свалилась вниз. Вслед за ней обрушились несколько картин, стопка старых газет и туго набитая чем‐то металлическим спортивная сумка. Я вновь замедлила шаг и пошла осторожно, почти крадучись, шаг за шагом продвигаясь вперед. Запах гниения все усиливался, к горлу едкой кислой волной подступала рвота. Наконец я выбралась из комнаты в коридор. Отсюда вверх по лестнице вела такая же узкая тропинка и открывался вид на то, что когда‐то было кухней, а сейчас напоминало темную пещеру, заваленную ржавыми кастрюлями, грязной посудой и пустыми банками от консервированного тунца и томатного супа. Из темных недр доносилось злобное жужжание полчища мух. Запах стал почти невыносимым.
Нужно убегать, шептал мне разум. Но я не могла. Раз уж я оказалась внутри этого страшного дома, надо узнать все секреты, которые могут быть спрятаны здесь. Другого шанса у меня уже не будет. Стараясь не слушать стучащее прямо в ушах сердце, я сделала шаг по тропе, ведущей наверх. Несколько раз я чуть не оступилась, щиколотка распухла и пульсировала, в воздухе почти не оставалось кислорода. Когда я достигла верхней ступени, от духоты у меня кружилась голова. Прислонившись спиной к перилам, я изо всех сил старалась сконцентрироваться на боли в щиколотке, чтобы отвлечься от надвигающейся паники. Я вдыхала и выдыхала на три счета, двигаясь по направлению к узкой полоске света, которая пробивалась из‐под двери в конце коридора. Несколько раз я больно ударялась о предметы, валявшиеся на полу, но все равно продолжала идти. Оказавшись у двери, я на секунду притормозила, сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и повернула ручку.
Комната оказалась маленькой и светлой. В ней тоже был навален хлам, но его было куда меньше и он явно был организован по какому‐то принципу. На высокой металлической полке стояли по алфавиту компакт-диски, в углу виднелось узкое ложе, скорее напоминающее нары, чем кровать. Стена над ним была целиком увешана фотографиями. Приглядевшись, я разобрала, что почти на всех была ты, а на некоторых даже я, маленькая, с мамой. Слева стояла вешалка, аккуратно заполненная одеждой. Я провела пальцем по одной из множества коробок — пыли почти не было. Если я и найду в доме что‐нибудь важное, то только в этой комнате. На полу высокими, похожими на сталактиты стопками лежали книги: Шекспир, Уильям Блейк, Эзра Паунд, какие‐то учебники. Рядом громоздились такие же стопки винила. У окна стоял письменный стол с древним ноутбуком. Я отодвинула краешек занавески и выглянула наружу: из‐за кованой решетки открывался вид на тихую деревенскую улицу — женщина с коляской переходила дорогу, мимо пронеслась стайка детей на велосипедах, заливаясь хохотом. Жизнь шла мимо, никто и не подозревал о том, что за ужас творится за стенами соседнего дома.
Рассматривая комнату, я вспомнила кое‐что услышанное когда‐то, может даже, еще в школе на уроке литературы. Речь шла о психическом нарушении, патологическом накопительстве, как у Плюшкина в «Мертвых душах».
