– Она сама рассказала. Что пошла работать в магазин только потому, что ей запах нравится. Каждое утро, когда просыпается – первая мысль о корме. Два-три кусочка съесть и потом уже кофе. У них огромные мешки с развесным кормом стоят, она по чуть-чуть себе домой носит. Чтобы всегда свежий был.
– Я только чтобы разговор поддержать, – сказал я. – Она только корм любит? Или у нее другие фантазии тоже есть? Чтобы на нее надели ошейник и вывели гулять в парк? О сексуальных фантазиях я сейчас даже боюсь спрашивать.
– Нет, – сказала одноклассница. – Она нормальная. Просто ей так корм нравится.
– Корм? – настаивал я.
– Корм.
– А тебе не предлагала попробовать?
– Мне нет. Я нормальная.
– Как она?
– Нет. По-другому.
Я посмотрел на нее. Потом на полки с шампунем. Вспомнил, как жена покупала здесь шампунь для вьющихся волос и пенку для выпрямления локонов. Одновременно. Задумался над тем, как сложно понять интересы женщин, причем любых.
– А у тебя какая страстишка? – поинтересовался я. – Давай колись. Молодые мальчики? Или желание петь по ночам?
Она засмеялась. Ущипнула меня за щеку, и я сразу вспомнил, как ненавидел это в школе. А вот сейчас мне понравилось.
– Молодые мальчики – это тоже к ней.
– Однако… – протянул я. – У вас здесь не торговый центр, а театр страстей.
– У нее дочь, – пояснила она. – Встречалась три года с одноклассником. Шло к свадьбе. Потом расстались, а эта в него влюбилась. Мечтает за него выйти замуж.
– Да ладно, – удивился я. – Ей же на пенсию скоро.
– Ты что, – обиделась одноклассница. – Она с нами училась, на год старше.
Я остолбенел. Не поверил. Не вспомнил.
– Треть зарплаты откладывает и тратит на гадалок. Они на нее раскладывают карты – полюбит он ее или нет. Если какая говорит: не полюбит – она больше к этой гадалке не ходит.
– Блин, – сказал я обессиленно. – Зачем только я тебя спросил? Как мне теперь в следующий раз корм идти покупать? Я буду на нее смотреть и с ума сходить, представляя, что у нее в голове. Еще пару таких историй – начну верить, что кругом одни маньяки.
Она опять ущипнула меня за щеку. Опять за ту же самую.
– А дочь? – спросил я. – Дочь тоже с тараканами?
– Про дочь она ничего не рассказывала.
– Еще бы, – вздохнул я. – Такой внутренний конфликт из-за мужчины.
Я заспешил. Купил шампунь. Заплатил, расцеловался и пошел на выход. Закинул мешок с кормом на плечо.
– Слушай, – обернулся я, – но ведь он вонючий. Реально вонючий.
– У меня бывший муж коньяк знаешь чем закусывал? – отозвалась она.
– Даже знать не хочу, – испугался я.
Попрощался. Подбросил мешок, чтобы он лег на плечо удобнее, и пошел к машине.
Проходя мимо зоомагазина, замедлил шаг и заглянул сквозь стеклянную дверь.
Она была на месте. Что-то говорила покупательнице.
«На год старше», – подумал я. Попытался вспомнить и не мог. Выглядела она не очень. Может, дело было вовсе и не в корме.
Пес грыз эти сухарики с аппетитом. Я стоял, гладил его по спине и всё боялся, что возникнет искушение. Что потянет попробовать.
Но не возникло.
Приехал друг.
– Скажи, только честно… – начал я и завис.
– Что сказать?
– Как думаешь, много вокруг ненормальных?
Он посмотрел на меня и захохотал.
– Смейся-смейся, – сказал я. – Пойдешь в магазин, и такие тайны откроются. Прав бы Экклезиаст.
– Ты о чем? – спросил он, не понимая.
– Кто умножает познания, умножает скорбь, – произнес я. – Вот, скорблю.
– Что случилось? – заволновался он.
Я развел руками. Сказал:
– Потерял веру в человечество. Хорошо, что ненадолго.
Он обнял меня и снова начал хохотать.
– Думаю, она пошутила, – сказал я тихо.
Но ему было очень смешно, и он не услышал.
Мы ехали по эстакаде, выбрасывающей тебя по пологой дуге из Королева на Ярославку, и я увидел, что друг с однозначной симпатией посмотрел на белую ракету, стоящую у въезда в город.
Мне она тоже нравилась. Несмотря на слух, что это не советский, а немецкий трофейный экспонат. Я в ракетах разбирался неважно, несмотря на полгода, отданных отечественному ракетостроению.
Ярославка была пустой, и до ВВЦ мы долетели минут за пятнадцать. Проехали под Рабочим и Колхозницей, увидели колесо обозрения и телебашню. Вход на ВВЦ. Гостиницу «Космос». Музей космонавтики.
У Музея космонавтики друг опять оживился и косил взгляд от руля к застывшей на взлете ракете.
– У меня в детстве рубль такой был, – сказал я. – К шестидесятилетию революции. Слева этот монумент, справа Ленин. Я тогда монеты тоже собирал. А потом, когда в коллекции штук десять было, у меня родители их взаймы взяли. Я, расстроился, конечно. Особенно когда понял, что не отдадут.
Эстакада, уже другая, вела тебя по точно такому же изгибу. Слева была церковь какой-то удивительной красноты. Я перекрестился, глядя на купола. Как всегда.
– Я давно хотел тебя спросить, – произнес Антон. – Вот скажи, ты веришь?
– В Бога? – спросил я. – Верю.
– Это понятно, – сказал он. – Нет, не в Бога.
– А в кого?
Он стал серьезнее. Прямо на глазах. Кинул быстрый взгляд на меня.
– Вот хочешь верь, хочешь нет, брат. А я верю.
– Да в кого? – переспросил я.
– В то, что мы не одни.
Я посмотрел назад. Там лежала его куртка – и только. Сказал:
