– Ты меня пугаешь. Там никого нет.
Он хохотнул. Так открыто, добродушно.
– Вот ты надо мной сейчас смеешься, – улыбнулся он.
Я поднял указательный палец, протестуя.
– Заметь, это ты сейчас смеешься.
Антон опять засмеялся.
– Ну, говори, – сказал я.
– Брат, я уверен, что мы во Вселенной не одни.
– Зеленые человечки? – спросил я. – Или разумные осьминоги?
– Не знаю, – сказал он. – Но иногда вот просто чувствую, что они есть.
Я подобрал слово и уточнил:
– Инопланетяне?
Он почему-то мялся, но все равно согласился:
– Да.
– А я не верю, – сказал я. – Даже не хочу верить. Нам бы с самими собой разобраться, но пока не получается. А тут инопланетяне. Ты думаешь, они с миром прилетят?
Ему очень нравилась мистика. Что «Зеленая миля», что «Константин». И при этом он был одним из самых реальных людей, которых я знал. Быстрым, хватким, деловым. Успешным. И удивительно добрым и порядочным.
Антон был боец и никогда не сдавался. На моей памяти выбросил белый флаг лишь однажды – капитулировав перед девушкой, желавшей выйти за него замуж.
– А Стоунхендж? – спросил он, и это был голос торжества. – Пирамиды? Циклические круги на кукурузных полях? Ведь это не просто так, согласен?
– Конечно, согласен, – подтвердил я. – Мы дачу пятый год строим. Совсем не просто так. Труд адский.
– Значит, не веришь, – подытожил он. – А я верю.
– Просто ты отважный человек, – сказал я. – А я обыватель.
Мы помолчали. Я все старался что-то вспомнить и никак не мог нащупать ту ниточку памяти, за которую можно было бы потянуть.
Мимо нас промчалась «Скорая». И я наконец вспомнил.
– У меня врач есть по этой теме.
Друг снова захохотал:
– Да ну тебя!
– Или даже два, – сказал я. – Михаил Сергеич точно. Может быть, Эдуард Николаич тоже.
– Психиатры? – спросил насмешливо друг.
– Отчего же, – ответил я. – Отнюдь, как говаривал Егор Гайдар. В смысле – нет. Один анестезиолог, другой хирург – по образованию, как он сам говорит. К ним в шестьдесят седьмую недавно клиента привезли. С жестяной мыльницей в заднице.
Друг расхохотался в полный голос. Даже сбросил скорость.
– Вот тебе смешно, – сказал я. – И мне было смешно. Но потом я представил размер и задумался: как они ее доставали? Даже с помощью скальпеля. Мыльница ведь не просто в заднице была, а глубоко в заднице.
Он представил. Тоже задумался.
– И правда – как?
– Я фотографии смотреть не стал, – объяснил я. – Меня другое интересовало. Не как, а зачем?
Друг смотрел на меня пораженно-восторженно. Я начал опасаться, что мы врежемся. Сказал:
– Слушай, может, прижмемся?
Он замахал руками.
– Они ему тоже этот вопрос задали, – сказал я. – Когда он в себя после наркоза пришел. Говорят: «Слышь, чудак, ты отчет себе отдавал, что делаешь?»
– А он? – спросил друг в нетерпении. – Что он?
– А он посмотрел презрительно и гордо. Сказал слабым голосом: «Я Землю спас от вторжения инопланетян. Мылся в ванне, увидел мыльницу – и сразу понял».
– Что понял? – не понял друг.
– Что это их корабль.
Антон заржал так, что мы едва не врезались. Да еще и в «Газель».
– Они говорят: «Теперь все ясно. Ну а в задницу ты себе зачем ее засунул?» Он говорит, снисходительно так: «Это же самое надежное место!»
Друг уже не мог говорить. Только хрюкал. Быстро перестроился, поставил на паркинг и забился в конвульсиях на руле.
– Вот видишь, – сказал я. – Если бы не он, быть беде. От твоего внеземного разума.
– А мыло? – спросил он, отсмеявшись. – Мыло в мыльнице было?
– Хороший вопрос, – похвалил я. – Мне почему-то кажется, что они мыльницу, достав, не открывали. Я бы точно не открывал бы. Мало ли что.
Мы ехали по Садовому, развернулись перед Арбатом.
– А ты знаешь, – сказал он, – что, если свернуть стодолларовую купюру в трубочку, увидишь лицо пришельца?
– Нет, – проронил я. – Но я тебе другое скажу. Каждый год, в День космонавтики, если у памятника Гагарину собирается больше ста человек, он поднимает руки. Там скрытый механизм. Приводится в действие силой тяжести.
– Да ладно? – произнес Антон в полном изумлении. Потом подмигнул и засмеялся: – Любишь ты надо мной шутить.
– Нормальный ты человек? – спросил я. – В пришельцев веришь, а в Гагарина нет.
– Почему же, верю, – сказал он. – Кстати, есть версия, что это они его похитили.
– Гагарина?
– Гагарина.
– Ну уж фигушки, – сказал я. – Вот Гагарина не тронь.
– Я пиво не буду, – сказал Леша и посмотрел на нас с превосходством.
– Не хочешь – не пей, – заявил я.
И налил себе и Никите. Бельгийского. Холодного. Пенистого.
У нас было-то – три полулитровых бутылки. На всех, а не на человека. Для вина было жарко, для виски рано. Для пива – самое то.
– В Испании есть правило, – сказал я. – Пиво – к обеду. Вино – к ужину.
– Мудрые люди, – согласился Никита.
– Пейте, пейте. – Алексей был надменен. – А мне женские гормоны не к чему.
Теперь с пренебрежением на него посмотрели мы. Как на дохлую птичку или грязный лютик.
– Вот, смотри, – сказал я и начал загибать пальцы. – Пиво ты теперь не пьешь. На вино у тебя началась аллергия. Футбол ты не любишь.
– Не женат, – дополнил картину Никита.
– Лысый, – подхватил я.
– Очкарик, – продолжил Никита.
