Я посмотрел на друга. Он о чем-то думал. Сосредоточенно.
– Две за сорок пять, – сказал он.
– Пятьдесят, – отказал продавец. – Не подаю.
Забрал зеленый полтинник. Посмотрел его на свет. Ленин глядел на нас с купюры в профиль. С суровой укоризной. Словно отвернув лицо от всего этого.
Мы спрятали кассеты под куртки, прошли с невозмутимым видом мимо милицейского патруля и нырнули в метро. Через час зашли к Димке в квартиру. Мама была на работе, отец жил отдельно.
– С какой начнем? – спросил друг.
Мое воображение будоражил неведомый квартирник. Но я постеснялся и сказал:
– С негритянок.
Он включил видеомагнитофон, телевизор. Вставил кассету.
Мы замерли и сосредоточились. Минут через пятнадцать я посмотрел на него и сказал:
– Фигня какая-то…
Фильм был как фильм, без намека на порнушку и с неплохой сюжетной линией.
Димка взял пульт, поставил на перемотку. Минут через двадцать героиня начала раздеваться. Друг включил воспроизведение, мы оживились.
Камера показала крупно красивое женское лицо. А затем мужчину, вошедшего в квартиру.
– Начинается! – сказал Димка и весело ткнул меня локтем в бок.
И тут же девушка сбежала от нас. В ванную. Чтобы выйти оттуда через минуту, уже в халате.
– Вот тварь, – обиделся друг. – Вспомнил. Я это кино видел. По телеку месяц назад шло. Впарил нам мелодраму.
Он встал, вынул кассету.
– Может, с другой повезет, – ободрил его я. – Ставь.
На экране была рябь. Похоже, тут нас не обманули, съемка точно была домашней. Появилось изображение. Финская стенка, как в большой комнате Димкиной квартиры. Диван и два кресла. Ковер, висящий на стене. Я захохотал:
– Это не у тебя снимали?
В кадр вошла толстая дама. Лет пятидесяти. В банном халате и почему-то соломенной шляпке. С оживленным лицом. Вслед за ней вбежал веселый карликовый пудель абрикосового цвета.
Дама упала в кресло, кресло застонало. Мне стало еще смешнее.
Она скинула халат, показав свои прелести, выпиравшие пока из слишком маленького белья.
– Однако, – сказал друг с интересом.
Дама стала оживленно тереть тело, не сняв лифчик с трусами. Делала она это с такой скоростью, что казалось – она хочет добыть огонь, не иначе.
– Люцифер! – застонала в полный голос эта спелая вишенка. – Я призываю тебя! Приди, Люцифер!
Пудель подбежал, встал на задние лапы, прижался к ее ноге и заработал телом со скоростью швейной машинки. Дама его отталкивала, у нее не получалось.
Я подумал, что пудель здесь не случайно. Что сценарист был начитанный. Хотел еще что-то подумать, но не успел. Что-то хлопнуло, повалил дым. И из-под дивана вылез голый кудрявый юноша. Очень худой и очень застенчивый.
– О!!! – застонала предпенсионная дама в экстазе. – Ты пришел!
Она упала с кресла и поползла к юноше на коленях. Тот стоял в позе стыдливого купальщика и отворачивал лицо от камеры.
Дама оторвала его руки от чресел и застонала еще громче.
– Какой же он у тебя! – закричала она. – О, какой же он огромный!
Он был так себе. Маленький и сморщенный.
– Начинается! – шумела она. – Начинается!
Пудель, бегающий кругам, теперь обнял ногу юноши и завибрировал с прежним усердием. Тот пытался его стряхнуть, дама продолжала извиваться.
Изображение начало гаснуть. Экран стал черным, и на нем загорелась надпись: «Кинокомпания „Интим-ТВ“ представляет фильм года». Опять все почернело, а затем мы увидели новый титр: «Оргия сатанистов в Хабаровске».
Друг встал, вынул кассету, выключил телевизор.
– Пятьдесят рублей, – сказал он. – Козлы.
У Сережи была мечта. Прекрасная и невинная.
Я мечтал о домике на море, яхте и легкости бытия. Другой наш друг – выиграть в лотерею миллион долларов. Еще один – вести политическую программу на телевидении. Он был пожарным, и ему безумно нравилась Татьяна Миткова. Никакой иной возможности покорить ее он не видел.
А Сережа хотел уметь играть на рояле. Но так, чтобы не учиться, а сразу уметь – в один миг. И чтобы никто об это не знал, до поры до времени.
– Почему на рояле-то? – спросил я однажды.
Он стал одухотворенным, представляя. Ответил:
– Вот смотри, будет какой-то вечер. Много народа. Все расфуфыренные.
– Новогодний корпоратив? – уточнил я.
– Например. Разные артисты. Меладзе там, Лепс. Валерия. Они поют, но не со сцены, а ходят по залу, между столиками. Приглашают кого-то потанцевать с собой. Или подпеть в микрофон.
– Ты «Голубых огоньков» пересмотрел, – сказал цинично Никита. – И подсознательно эту картинку транслируешь. Себе в мозг, а теперь еще и нас зомбировать пробуешь.
– Ну и что? – спросил Сережа с вызовом. – Хоть «Голубой огонек», хоть не голубой. Главное что? Атмосфера праздника.
– Так. – Никита наклонился к нему. – И что дальше? Встал ты из-за стола, подпел Валерии. Она, даже может, ручку обнаженную тебе на плечо положила и такт по спине отбивает: раз-два-три. А Пригожин за столиком улыбается, но на всякий случай ножик поближе к себе подвинул. Потом песня кончилась, она ушла. Оставив тебе самое светлое воспоминание твоей жизни. Чтобы было что на смертном одре вспомнить.
Сережа посмотрел на него. Снисходительно.
