— Стоп, — неожиданно воскликнул Саранча, — я случай один вспомнил. Не могу удержаться, расскажу немедленно. Я вспомнил один эпизод, случившийся со мной в далекой юности в Москве. Как-то моя сестра получила красочное приглашение от Жорзиньо Парабалюка и Натальи Копытовой, которые сообщали, что они желают вступить в брак и были бы счастливы видеть на своей свадьбе Сиранчиеву Офелию в банкетном зале гостиницы «Украина» в шесть часов вечера. Моя сестра Парабалюку вспомнить и не пыталась, и все усилия обратила на счастливую невесту. Но её усилия не увенчались успехом. Не было в её памяти следов Натальи Копытовой.
В гостинице «Украина» нас ждали новые сюрпризы. Встречавший гостей у входа Жорзиньо оказался могучего телосложения негром во фраке. Он долго жал руку моей сестре, и вся его чёрная и блестящая, как сапог конвоира, физиономия выражала восторг по поводу прибытия Офелии. При этом он говорил ей комплименты на хорошем русском языке. После того как моя сестра вырвалась из рук папуаса, к ней подошла невеста, милая девушка среднерусской внешности, которую не портила даже хорошо заметная беременность, и сообщила, что она счастлива видеть дорогую Офелию на своей свадьбе и что Жорзиньо много ей, Копытовой, о дорогой Офеличке рассказывал.
После того как мы сели за стол, моя сестра выпила полграфина воды. Жорзиньо Парабалюку она не видела никогда. Ни в жизни, ни по телевизору, ни в сновидениях. Хотя я пытался помочь ей вспомнить всех знакомых негров. Следов Натальи Копытовой в её памяти также не имелось никаких.
Тем временем зал наполнялся гостями. Слышались обрывки светских сплетен:
— Супруга военного атташе Габона в девичестве работала намотчицей на заводе АЗЛКа…
— Она осталась в Занзибаре с грудным ребенком на руках…
— А Светку во время взятия штурмом дворца охрана решила съесть, чтобы она не досталась врагу…
Через какое-то время я обратил внимание на то, что на свадьбе я был единственным мужчиной относительно европейской наружности. Все остальные были негры. Как написали бы борцы против расизма: «Афро-африканцы».
В отличие от мужчин, женщины были натуральными или крашеными блондинками. Кавалеры были одеты строго, а дамы броско. Ели не много, но дорого. Несмотря на то, что торжества происходили в гостинице «Украина», сала на столах не было. Только к концу свадьбы заметно опьяневшая мать невесты рассказала нам, что Офелия у Жорзиньо была первая больная, которую он оперировал самостоятельно.
За два года до этого знаменательного события в жизни Парабалюки и Копытовой моей сестре предстояла серьезная операция. Я нашел известного хирурга, который за приличное вознаграждение согласился её прооперировать. Он был в операционной, пока наркоз не подействовал, после чего ушел к молодой любовнице, а оперировал Парабалюка. Чета Парабалюков, кстати, в Камерун так и не уехала, а поселилась в Страсбурге, где Жорзильо работает хирургом. И преуспевает. Говорят, у него золотые руки. А моя сестричка Офелия и по сей день проживает в Москве и прекрасно себя чувствует.
— Эх, Саранча, хоть ты и сидел два раза, а негров ты не видел, а значит, жизни не знаешь, — сказал пожилой следователь, ласково поглаживая по голове сидящую у него на коленях девушку. Со мной от него однажды болезнь приключилась. Студно и рассказывать. Если бы она по-русски понимала — не рассказал бы. А так расскажу.
История называется «Как я заболел непроизвольным мочеиспусканием. Это случилось, когда я учился в Высшей Школе Милиции. По субботам мы ходили на танцы-шманцы-зажиманцы в общежитие текстильного инситута. И вот когда этапы танцев и шманцев были пройдены, и наступил долгожданный этап зажиманцев, горькая судьбина занесла меня в туалет пописать. Телом я находился возле унитаза, но моя душа трепетала в преддверии неизбежных, как мне казалось, зажиманцев.
Из-за отсутствия освещения в туалете было темно, и только в углу мерцало что-то белое. Опрометчиво рассудив, что белым мерцать может только унитаз, я направился в угол и решительно приступил к писанью в сторону белого мерцания. Через мгновение унитаз заговорил человеческим голосом со странным акцентом. Его словами были: «Не писай на меня, глупенький». Необходимо отметить, что в ходе танцев и последующих за ними шманцев я выпил довольно много пива. Разбавленного домашним самогоном. Поэтому соображал я медленно, а писал долго.
— Исполни три моих желания — перестану на тебя писать, — сказал я прежде, чем вспомнил, что унитазы не разговаривают. Но было поздно. Унитаз вскочил и укусил меня за мочеиспускательный орган.
После этого случая пять дней я заикался, а мочиться в кровать месяца через три, после сдачи летних экзаменов. Объяснения, что на унитазе сидела негритянка, и то, что я принял за унитаз — белые негритянские зубы, утешили меня мало.
— А слышал, что в свое время Авраам Линкольн освободил негров от рабства потому, что этого настоятельно требовало дальнейшее развитие баскетбола.
— Врешь ведь, Саранча, — неуверенно сказал пожилой следователь, — по глазам вижу, врешь.
