Полагаю, для его семьи эта история обернулась чистым ужасом. Представьте себе: как раз в тот период ходила беременной их пятнадцатилетняя дочь. После того, как новость о моём якобы изнасиловании распространилась по городку, пошли слухи, что она забеременела от собственного брата. Кто действительно является отцом ребёнка, было никому не известно, так что выводы местных сплетников казались вполне логичными. Помню, что в один из выходных кто-то выплеснул краску на их дом. Когда на следующее утро мы поблизости разъезжали на машине, белая дверь их гаража была сплошь покрыта кроваво-красными пятнами. Мы видели, как отец парня отчаянно пытается оттереть краску губкой. Никогда не забуду его лица, когда он повернулся в нашу сторону: оно было лишено всякого выражения, совершенно безэмоционально. Я сидела на заднем сиденье в машине с затемнёнными окнами, так что он вряд ли меня заметил, но я всё равно чувствовала, как его глаза пронзают меня насквозь.
Как я понимаю, оба родителя парня потеряли работу. Не то чтобы их уволили, но, видимо, случилось что-то, из-за чего им стало невозможно продолжать работать там, где они работали. Точно не помню. Не помню я и чтобы снова где-то видела Антона: он куда-то подевался. Раньше его всегда можно было застать в фастфуде, где он заказывал большую порцию картошки фри, но после случившегося он как в воду канул. Прошло несколько недель, а его так официально и не привлекли: улик не было, а он, разумеется, всё отрицал. Хотя это не имело значения: городок уже успел без суда и следствия признать его виновным.
Отец Антона обнаружил его некоторое время спустя в гараже. В петле.
Через короткое время они покинули город. Даже не успев продать дом – просто снялись с места и уехали. Каждое утро по пути на работу я проезжала мимо их дома, и в течение нескольких месяцев мне приходилось наблюдать белую гаражную дверь со следами красной краски. И если бы дальше всё шло как предполагалось, в этой истории можно было бы поставить точку. Конечно, мне пришлось бы жить с угрызениями совести, но до определённых пор они меня не особенно мучали.
Однако после самоубийства Антона люди начали чесать языками. Кое-кто из гостей той злосчастной вечеринки рассудил, что я солгала. Видимо, меня выдали подруги – те, что находились в комнате, пока мы не остались с ним наедине. Возможно, мы начали обжиматься ещё до того, как все вышли. Поначалу мне никто ничего не говорил, но я чувствовала, что их отношение ко мне изменилось. По вечерам меня больше не приглашали на тусовки, и окружающие смотрели на меня с осуждением. Будто я была виновата в его смерти.
В определённом смысле самоубийство реабилитировало его, и я задавалась вопросом, сознавал ли он это, когда его совершал, понимал ли он, что единственный способ заставить людей поверить себе, это наложить на себя руки. Как бы там ни было, это сработало. Все в одно мгновение уверились, что я солгала. Люди, которых я в тот или иной момент чем-то обидела, кричали громче остальных. Они напоминали стаю стервятников: я слышала, как они покатываются со смеху, а их глаза говорили о том, что они буквально упиваются отмщением. Разумеется, я не отступала от своей версии событий, но, похоже, в неё больше никто не верил, и даже у моих родителей начали закрадываться сомнения. В конце концов они задали мне прямой вопрос, и я, видимо, повела себя как-то странно – то ли глаза отвела, то ли сказала не то, что нужно. В результате они во мне разуверились. Это было очевидно.
Их маленькая принцесса в мгновение ока стала презренным изгоем. Люди шептались, называли меня убийцей, говорили, что смерть Антона – это моя вина. Никакие аргументы, что это не я надела ему на шею петлю, на них не действовали. Боже, как же я его за это ненавидела! Я жалела, что действительно не накинула петлю ему на шею и не наблюдала за тем, как она сжимает ему горло, пока судорожно дёргается, испуская дух. Наконец терпение родителей лопнуло. Они всегда были одной из тех пар, что пекутся о своей репутации в обществе. Чтобы в этом убедиться, было достаточно взглянуть на наш дом, в котором ежегодно проводился косметический ремонт, и на сад, на уход за которым родители не жалели денег. Видимость для них была важнее сути, и поэтому они, естественно, предпочли уехать. Вообще-то, они уже давно мечтали о переезде в Швецию, где в молодости оба учились. Они делали вид, что собрались покинуть родные пенаты не из-за меня: будто просто так совпало, что они начали подыскивать недвижимость в Стокгольме. Они предложили мне отправиться туда вместе с ними, но я уже перешагнула двадцатилетний рубеж, и по закону ответственности за меня они больше не несли. Я чувствовала, что на самом деле им не хочется брать меня с собой, и это стало очевидным, когда они предложили купить мне квартиру в Рейкьявике.
