Нам обеим неловко – очевидно, что всё не так, как должно быть: обычно дети ищут утешения у мамы, а не у воспитательницы, которую едва знают. Чувствуя, что от стыда у меня полыхают щёки, я наскоро прощаюсь и устремляюсь с дочерью к выходу. Воспитательница окликает меня:
– Не забудьте это. – Она протягивает мне толстую книгу с яркой обложкой.
Я беру её и физически ощущаю у себя на спине взгляд пожилой женщины, пока за нами не закрывается дверь.
Оставленный в кабинете мобильник ожил в тот момент, когда Эльма наливала себе свежий кофе. С наполненной до краёв чашкой она поспешила в кабинет, поморщившись, когда пара горячих капель обожгла ей пальцы.
– Эльма, как ты? Не помешал? – Голос Сигюрдюра, отца Давида, звучал тепло и бодро.
– Нет-нет, нисколько. Всё в порядке. Работы, правда, много. – Опустившись на стул, она сделала глоток кофе.
Сигюрдюр в течение последнего года звонил ей регулярно. После похорон от родителей Давида несколько недель не было никаких вестей. Эльма восприняла это затишье как знак того, что они винят её в самоубийстве сына Состояние её души в тот момент не позволяло ей видеть ситуацию иначе.
– Надеюсь, что не отвлекаю тебя от дел, – повторил Сигюрдюр.
– Нет-нет.
– Ну хорошо, если так. Надеюсь, ты в порядке, – помолчав, он добавил: – В субботу день рождения Давида, и мы были бы рады, если бы ты зашла. Если пожелаешь, разумеется. Понимаю, что ты – человек занятой и…
– Нет, – перебила его Эльма. – Я имею в виду – да. Конечно, я зайду. Дел действительно много, но время выкроить всегда можно.
– Ну и отлично, будем рады увидеться. Соберёмся у нас часов в пять-шесть – когда тебе удобнее. Дорогу ты наверняка ещё не забыла.
– Конечно. Обязательно приду.
Держа в руке чашку, Эльма развернулась на стуле к окну. От мысли, что ей снова предстоит встретиться с родителями Давида, у неё засосало под ложечкой. Она поддерживала контакты с его сестрой Лаурой, а вот с матерью Давида Тюридюр весь прошедший год почти не общалась. Это было и странно, и печально, поскольку, пока был жив Давид, они отлично ладили. Тюридюр являлась прямой противоположностью её собственной матери, которая будто сошла со страниц учебника по домоводству, – хлопотливая пышка в неизменном фартуке, у которой всегда что-то булькало-шкворчало на плите или в духовке. Тюридюр же обладала стройным телосложением и никогда не появлялась на людях в разношенных кроссовках или в спортивных штанах. Какое там – она одевалась моднее Эльмы и ходила подкрашивать корни раз в шесть недель, чтобы никто не заметил ни единого седого волоска у неё на голове.
Эльма повернулась на звук открывающейся двери. По своему обыкновению её коллега не посчитала нужным предварительно постучаться, а решительным шагом прошла в кабинет и опустилась на стул напротив Эльмы. Бегга служила патрульным полицейским, она была на пару лет моложе Эльмы и обладала таким прямолинейным характером, что окружающим порой не оставалось ничего, кроме как озадаченно почёсывать затылок.
– Джакузи и красненькое сегодня вечером у меня. Придёшь?
Эльма посмотрела в окно, а потом снова перевела взгляд на Беггу:
– Серьёзно? Ты видела, какая погода?
На улице завывал ветер и хлестал дождь, а дорога, ведущая в Рейкьявик через Кьяларнес, была перекрыта до тех пор, пока ненастье не утихнет.
– Ну и что такого? – отмахнулась Бегга.
– Но у тебя же нет джа… ааа, – озарило Эльму. – Ты что, получила ключи?
Бегга улыбнулась, и ямочки на её щеках стали более заметны:
– Перед тобой счастливая обладательница нового жилья. Прошу любить и жаловать.
– Классно! Поздравляю.
Недели напролёт Бегга почти не говорила ни о чём ином, кроме маленького отдельно стоящего дома, на который она целых десять лет добросовестно откладывала деньги, проживая на цокольном этаже у родителей. Наконец денег накопилось ровно столько, чтобы внести задаток за домик, который Эльма не раз видела на фотографиях. В последние годы цены на недвижимость в Акранесе взлетели – видимо, как следствие подорожания жилья в Рейкьявике. Эльма знала, что некоторые даже предпочитали жить в Акранесе и каждый день ездить на работу в Рейкьявик, только бы позволить себе дом попросторнее.
– Спасибо. Так что теперь тебе не отказаться от приглашения в джакузи. Жду тебя ровно в девять, – вставая, объявила Бегга. На пороге она задержалась: – И принеси красного вина – только не скупись: захвати бутылку, а не картонную упаковку!
Выбора у Эльмы не оставалось, но так было почти всегда, когда дело касалось Бегги: если та что-то решала, отпереться было невозможно. Словно в напоминание о том, насколько это плохая идея, оконное стекло задребезжало от порыва ветра. Вздохнув, Эльма поплотнее закуталась в свитер. На часах было почти девять – у неё как раз оставалось время, чтобы выпить ещё кофейку перед утренней планёркой.
