– Ты права – здесь самое то, – сказала Эльма, присоединяясь к Бегге в джакузи. Сделав глоток карамельного ликёра, предложенного хозяйкой, она опустила голову на бортик бассейна и закрыла глаза. От окутавшего её тепла кожа сначала покрылась пупырышками, но уже через несколько мгновений она почувствовала, как расслабляется каждая частичка её тела.
Отогнать от себя мысли о расследовании оказалось всё же не так легко. Когда они с Сайваром вернулись в участок, Эльма изучила страничку Хеклы в одной из соцсетей. Она поразилась тому, сколько, оказывается, можно узнать о человеке из интернета, – особенно если речь идёт о подростках, которые редко делают свой аккаунт закрытым и постят всё подряд, включая и личные подробности, о которых вряд ли бы кто из них стал говорить вслух. Хекла исключением не являлась – доступ к её страничке был открыт для всех, хотя вела она её без особого рвения. Многие из её фотографий сопровождались сентенциями на английском, довольно депрессивными, на взгляд Эльмы. Они представляли Хеклу глубокой, таинственной и печальной личностью одновременно. Значит, она хотела, чтобы люди воспринимали её такой?
Было там и несколько снимков Хеклы, где она представала в гораздо более откровенных нарядах, чем её вечные толстовки. Все подобные фото она разместила сравнительно недавно – после того, как переехала в Акранес, и было очевидно, что сделаны они по особому случаю. Хекла и какая-то светловолосая девочка позировали, судя по разбросанной по полу одежде, в комнате одной из них. На них были брюки с завышенной талией и обтягивающие топики с открытым животом. Эльма даже и не догадывалась, что короткие топы снова вошли в моду и явно пользовались популярностью у девочек-подростков. Появись сама Эльма в таком наряде, её мать наверняка испытала бы шок.
Эльма прокрутила и комментарии под снимками. Большинство из них были оставлены девочками и состояли не столько из слов, сколько из сердечек. Кое-какие комментарии явно сексуального характера были написаны по-английски, причём в таком беззастенчивом тоне, что даже слегка покоробили Эльму. Обнаружились отзывы и от исландских парней. Досконально изучив их, Эльма заключила, что только одному из оставивших комментарий было больше семнадцати и жил он в Акранесе. Молодой человек писал, что ему повезло, и, разумеется, сопроводил свой комментарий чередой сердечек. Звали его Агнар Фрейр Стэйнарссон, ему было девятнадцать лет, и тому, что его аккаунт оказался закрытым, Эльма не удивилась. Вероятнее всего, это и был бойфренд Хеклы. Назавтра Эльма планировала проверить его подноготную.
Она поглубже погрузилась в бассейн, и у неё намокли волосы.
– Это единственная причина, по которой я купила этот дом, – поведала Бегга. – И я не утрирую. Мне даже внутрь заходить не понадобилось – было достаточно лишь взглянуть на террасу с бассейном, и все сомнения отпали. – Она издала свой фирменный смешок, напоминавший лошадиный гогот, и Эльма не смогла сдержать улыбки.
– А тебя не напрягает жизнь здесь в полном одиночестве? – спросила она. – Мне вот, например, больше нравятся многоквартирные дома, где слышно соседей, когда я ложусь спать, и всякое такое.
– А я не в одиночестве. У меня…
– Да-да, я знаю, что у тебя кошка, – перебила Эльма. – Но ты ведь понимаешь, что я имею в виду.
Бегга улыбнулась, и ямочки на её щеках стали более заметными. Хотя Бегга, на самом деле, была на несколько лет моложе Эльмы, ей всегда казалось, что улыбка делает её совсем уж юной.
– Нет, меня это не напрягает. По ночам сплю, как ягнёнок. Или какие там животные хорошо спят по ночам. Ну, ты поняла.
– Как ребёнок.
– Типа того. – Бегга опустошила бокал и посмотрела на Эльму взглядом, в котором, как и всегда, блеснули задорные огоньки. – А причина, по которой ты предпочитаешь жить в многоквартирном доме, никак не связана со всякими посторонними шумами, Эльма. А связана она с Сама-Знаешь-Кем, который приходит к тебе по вечерам и делает сама-знаешь-что.
Вместо ответа Эльма лишь улыбнулась. В последнее время визиты того, кого Бегга называла Сама-Знаешь-Кто, стали более частыми. Так, ничего серьёзного, и подробностями своих отношений они ни с кем не делились, хотя временами Эльма лишь задним числом сознавала, сколько уже успела наболтать Бегге. Что-то в её коллеге располагало Эльму настолько, что она могла говорить с ней безостановочно. Например, именно Бегга была единственной, в беседе с кем Эльма упоминала о Давиде, и она испытывала благодарность, что наконец-то может о нём говорить. Ожесточённость и чувство вины, которые терзали её в первые месяцы после того, как она переехала обратно в Акранес, почти сошли на нет, и теперь Эльма могла признать тот факт, что Давид был болен. Депрессия – это болезнь, и у Эльмы не было возможности предвидеть его решение. По крайней мере, такую мантру она повторяла сама себе изо дня в день.
