Все выходные я просидела у окна и как только замечала какое-то движение, льнула к стеклу в надежде, что это он. Я задерживалась дольше, чем надо, у почтового ящика, не спеша открывая его и вынимая из него конверты и рекламные листовки, которые обычно копятся там неделями, но это ни к чему не привело. Я с ним не столкнулась и даже краем глаза не видела все выходные до сего момента.
Они удаляются, и в ту же минуту из подъезда выходит моя дочь, придерживая рюкзак за лямки и опустив глаза в землю. Она похожа на зверька, который сворачивается в клубок, чтобы защититься от врагов. Удивительно, что по дороге она не наталкивается на прохожих и не попадает под машину. Она не отрывает глаз от серого асфальта и шагает быстро, перегоняя других детей.
Это работает. Пока ей прекрасно удаётся оставаться невидимкой. Друзей у неё нет. Одна из её одноклассниц живёт в соседнем подъезде, и я часто вижу, как возле него околачивается группка детей. Звонок в квартире той девочки постоянно заливается, а мимо нашего подъезда дети проходят, не удостаивая его и взгляда. Знают ли они вообще, что здесь живёт
Не то чтобы людям обязательно требовались друзья – на этот счёт я не беспокоюсь. Я прекрасно обхожусь без друзей годами. Единственное, что делают друзья, это напоминают, кем ты не являешься. Мне ли не знать? Ведь когда-то их у меня была целая куча. Но ничего, кроме тяжёлой работы, они не приносили: перед ними всегда надо было демонстрировать преданность, они всегда от меня чего-то хотели и претендовали на моё внимание. Меня бесило, когда они обижались на какое-то невинное замечание или давили, вынуждая меня ходить туда, куда мне совершенно не хотелось, лишь бы показать, что я – верный друг, ведь дружба – понятие круглосуточное. Видит бог, я нисколечко по ним не скучаю.
После работы я делаю покупки в супермаркете. Потом захожу в наш подъезд и тяну время возле почтового ящика, который оказывается пуст, – даже рекламных листовок в нём нет. Машины Хаплиди перед домом тоже нет, но я надеюсь, что он вот-вот подъедет. Однако ничего не происходит, и я поднимаюсь на лифте на свой этаж.
– Привет, – обращаюсь я к дочери, которая сидит на диване, уставившись в телевизор. Ни малейшего интереса к тупым мультикам она не проявляет – её увлекают документальные фильмы обо всём на свете. Насмотревшись их, она выдаёт перлы типа: «Мама, а ты знаешь, что у креветок сердце в голове?» Надеюсь, в школе она от таких замечаний воздерживается, – одноклассники и без того считают её странноватой. Сейчас она как раз погрузилась в просмотр одной их таких программ о жизни животных. Я убираю продукты в холодильник, затем включаю духовку и ставлю в неё замороженную лазанью. И в этот момент кто-то стучится в дверь. Тук-тук. Коротко и деликатно. И я сразу понимаю, что это он.
– У вас есть яйца? – на нём безобразная поношенная футболка, которая не скрывает небольшого животика. На футболке изображена какая-то группа, которую он наверняка не слушает, но в качестве принта она смотрится круто. Это рокеры из семидесятых, с длинными патлами и прилипшими к нижней губе сигаретами.
– Я как раз купила яиц. – Я приглашаю его войти, открываю холодильник и спрашиваю, сколько штук ему нужно. Затем достаю два и протягиваю ему: – Аккуратно, не разбейте.
– Постараюсь. – Он улыбается и уже собирается выйти, когда замечает мою дочь, которая преграждает ему путь. – О, привет. Как дела?
– Хорошо, – улыбается она своей дежурной дикторской улыбкой – той, что на долю секунды освещает её лицо и тут же исчезает. – Это моя буква. – Она глядит на Хаплиди, который недоуменно приподнимает брови, а потом понимает, что она имеет в виду.
– А, ты о своей цепочке, – говорит он. – Получается, в наших с тобой именах первая буква совпадает. Мне тоже мама подарила мою букву, когда мне исполнилось тридцать лет. С тех пор я её не снимаю. Я бы показал тебе, да руки заняты. – Он приподнимает руки с зажатыми в них яйцами и смеётся.
Только теперь я замечаю у него на шее золотую цепочку с буквой Х на круглой подвеске. Когда мы познакомились, цепочка, должно быть, пряталась под воротником его рубашки, но футболка, ворот которой настолько свободный, будто его специально растягивали, её не скрывает.
Моя дочь не смеётся в ответ, а только задумчиво смотрит на Хаплиди и дотрагивается до своей собственной цепочки с тем же инициалом.
– И у тебя такая есть, – говорит Хаплиди. – Мы в одном стиле.
Она глазеет на него, как заворожённая, и я вижу, что ему становится неловко. Он переминается с ноги на ногу, будто не знает, задержаться ему ещё или уходить.
– Ну, беги, смотри телевизор, – вмешиваюсь я, кладя руку ей на плечо. Тогда она разворачивается и снова садится на диван. Я виновато улыбаюсь ему:
– Она немного… – начинаю я, но он меня перебивает:
