— Ты ведь не знаешь, кто я, — говорит он с грустным укором. Стыдно признаться, но так оно и есть на самом деле.
— Ох, почему же не знаю, очень даже хорошо знаю, — вру я ему. — Только сейчас мне этого просто не вспомнить.
Достаточно того, что чувствую тепло его тела и коленей. Разумеется, хочу, чтобы он меня поцеловал. Только этого я и ждала. Очень мучительно ждать! Если бы он только знал!
— Пошли! — зовет он. — Надо идти.
— Уже? — Мне жаль уходить отсюда.
— Да. Все уже ушли.
Пытаюсь встать. Ноги не слушаются. Жалуюсь ему:
— Я не могу. Не знаю, что со мной! — Я смеюсь. Это так забавно.
Его голос становится все тревожнее. Настойчивее. Словно нам что-то грозит.
— Дорогая моя, ну попробуй все-таки встать! Пытаюсь, но не могу.
— Не могу! — говорю я. — Сам же видишь: не могу. — Прошу, чтобы он оставил мне свой карабин. Будет не так страшно, когда останусь одна.
Он, однако, снова пытается поднять меня.
Мои колени замерзли. Это даже приятно. И воля моя совершенно парализована. Меня одолевает смех. Желаю лишь, чтобы оставили меня в покое. Мне хочется смеяться. Но тем яростнее он трясет меня. Отчаянно. Чего ему от меня нужно? Спрашиваю:
— Чего тебе нужно?
Открываю глаза. Меня трясет вагоновожатая. Где я? Она говорит, что в депо. Обратно на станцию придется брести много километров в темной ночи через незнакомый город. Или окоченеть, скрючившись.
Вагоновожатой становится жаль нас. Говорит, чтобы подождали перед депо. Сама бежит уговаривать знакомого водителя грузовика, чтобы отвез нас на вокзал. На обратном пути повторяю про себя: человек, человек, человек, человек, человек.
Повторяю это и позже, в трудные минуты.
Нам не удалось выйти на связь с Центром из лесов, откуда мы надеялись вести передачу: вокруг бродили дезертиры. Во-первых, кто-нибудь из них мог наткнуться на нас во время сеанса. Во-вторых, и мы могли навлечь на них беду: место было бы запеленговано и прочесано. И пробраться на болото нам тоже не удалось. Вдоль всего болота стояли лагерем военные части. Ничего разумного придумать мы не смогли, решили подождать: похоже было, что немцы остановились тут ненадолго. Может быть, уже через день-два уйдут.
Я спросила, что Труута об этом думает:
— Или, может быть, у тебя есть предложение получше?
Всем своим видом она явно выражала укор. Неужели она винила только меня в том, что мы оказались в таком положении?
У меня возникла идея: а что, если нам самим попробовать раздобыть батареи?
Труута считала это невозможным.
Мы хмуро расстались. Каждая пошла в свою сторону.
Теперь дорожники ТОДТа находились уже в десяти километрах от нас. Ууве не знал, когда снова сможет прийти, да и посчастливится ли ему опять. Я посоветовала уносить ноги из ТОДТа.
— Куда? — спросил он. Такой жираф виден даже над кронами деревьев.
Я не могла отвести его в лес за хутор моего отца, где скрывался Тоби: округа была в кольце войск. Да и не имела права выступать в качестве проводника.
Я сказала:
— Дай подумаю, служивый. Не может быть, чтобы человек не нашел выхода. Всегда найдет.
ТОДТ тревожил меня. Олександер мучился страхом перед своими из-за того, что попал в плен к немцам. А сколь велика вина этого эстонского парня, попавшего в немецкий ТОДТ?
Он обнял меня, не догадываясь о моих тяжких, забегающих далеко вперед раздумьях.
— Останемся жить в деревне, когда война кончится, — сказал Ууве.
Почему бы и нет. Кто-то же должен в мирное время держать коров, овец, свиней.
— Иначе откуда взять колбасу и студень для крестин! — считал Ууве.
— Ох, служивый! — сказала я.
— Что с тобой?
— Разве ты сам не видишь? Или не заметно, как я растрогана? — Что у нас могли появиться дети, такое ни разу не приходило мне в голову. В нашей семье обилие детей считалось лишь признаком бедности и нищеты. Я спросила заинтересованно:
— Сколько же у нас этих крестин, по-твоему, будет?
— Столько, что в гнездышке станет тесно.
— А если у меня не хватит терпения ходить по навозной жиже? Захочу вовсе стать городской барыней?
— Да сбудется твое желание! — любезно согласился служивый. — Тогда купим тебе целый воз подушечек, чтобы ты возлежала на софе. Обзаведемся мопсом.
Я спросила:
— А еще что пообещаешь?
Он ответил:
— Лак для ногтей.
— А еще?
Он напрягся, но больше ничего не смог придумать.
— Ты должен знать, если собираешься жениться! Скажи, позволишь мне по утрам долго спать, столько, сколько мне захочется? Чтобы мои одноклассницы могли позавидовать хотя бы одному счастливому браку.
Ууве пообещал.
— А подашь мне кофе в постель?
— Непременно. Уже в пять часов утра. И корову доить приведу в комнату. Прямо к твоей кровати. Тогда сможешь забелить кофе молоком.
— Спасибо тебе, служивый.
— Пожалуйста, не стоит благодарности.
Так мы развлекали друг друга.
Он развел руки, чтобы обхватить меня. Я спросила, помнит ли он еще день своей конфирмации. Как я в фартуке явилась в церковь. Ууве согласился: любовь ослепляет. Сказал, что, когда вспоминал меня, тоскуя, я виделась ему в полосатом платье. Как пограничный столб.
— Почему пограничный столб? — поинтересовалась я.
Он не мог объяснить.
Я спросила так, в шутку:
