— Ты был мне верен все это время? — Ответ могла предвидеть. Но Ууве смотрел на меня выпучив глаза. Словно в нем что-то оборвалось.
Дразнила его. Щекотала его лицо уголком своей косынки.
— Значит, не был?
Ууве и теперь не ответил. И вдруг я заметила, как в отчаянии исказилось его лицо, и поняла.
Мои глаза будто кричали на него. Он отступал и махал руками. Словно, падая, искал опору.
Я отошла и села в стороне.
…Мы кисли каждый в своем углу и не смотрели друг на друга.
— Ты не понимаешь, что так может случиться.
— Почему же со мной не случилось?
— Я ожидал, что ты мне этого не простишь!
Но я спросила:
— Когда это случилось?
— Разве теперь это имеет значение?
— Тогда почему? По крайней мере, это я хочу знать.
Выяснилось: шел ремонт моста. Он жил неделю в одном доме возле шоссе. Тогда-то и случилось.
Он назвал это случайностью, следовательно…
— Только один раз? — спросила я глупо. Словно это что-то меняло. Ответа не последовало.
— Значит, у тебя были и другие?
— Нет. Только одна! — крикнул Ууве.
— Знаешь ли, мне все это противно! И эта история, и ты сам. Ясно? Тебе ясно?
— Ты никогда и не пыталась понять людей, которые поступают не так, как ты, — сказал Ууве, ожесточаясь, дрожащим голосом.
— Да, — ответила я. — В этом ты прав. — Где взять силы, чтобы пережить еще и этот удар?
— Как ее зовут?
— Астрид.
— Молодая?
— У нее двое детей. Не мучь меня! — простонал Ууве.
Я крикнула:
— Ты еще осмеливаешься говорить такое! Кто кого мучает? — Закрыла лицо ладонями.
Вообще-то в этой истории не было ничего неслыханного: женщины горячо любили своих воюющих на фронте мужей и спали с кем попало. И фронтовики бредили своими женами. Носили их фото на груди и тоже спали с кем случай свел.
Я всего насмотрелась: шкурничества, мародерства, супружеской неверности. Но видела — и немало — верности. Любви до последнего вздоха.
— Им ты отремонтировал мост, — сказала я. — Но мост между нами ты разрушил.
И снова он спросил:
— Ты не простишь меня?
Я сказала:
— Нет.
Но почувствовала, что вовсе не уверена в этом. Даже несмотря на то, что теперь нас разделяли препятствия и в личных отношениях.
…Я ходила как мокрая курица. Меня подташнивало. На еду даже смотреть не могла. Суузи следила за мной озабоченно:
— Что с тобой? Может, ты беременна?
— Не зли меня! — Не хватало еще беспокойства по этому поводу.
Суузи приставала: расскажи, что произошло между тобой и Ууве? Она видела его на кольцевой дороге усадьбы, он ехал ей навстречу на мотоцикле. Суузи могла поклясться, что парень плакал.
Я сказала злорадно:
— Ну и пусть плачет! — Сама не знала, что заставило меня сказать так: боль или гнев.
— Не ври мне! — заметила Суузи. — Я же вижу, что это тебя мучает.
Господина помещика Отто Кобольда тоже постигли тяжкие огорчения. Он все ходил и смотрел на свои поля. Смотрел не отрываясь. Стоял у поля неподвижно. Долго. Словно что-то говорил плодородному полю. Затем, тяжело ступая, возвращался домой.
Виды на урожай были хорошие. Во время опыления ржи стояли солнечные сухие дни. Успеет ли господин Отто отведать хлеба нового урожая?
Мой зять Лаури и батрак Техванус уже монтировали на трактор «Ланц» газовый мотор. Заранее поступило из волости предусмотрительное распоряжение: скирдовать хлеб подальше от хуторов. И чтобы одна скирда находилась по меньшей мере в ста метрах от другой. Смысл этого распоряжения я не поняла. Лаури объяснил:
— Оккупанты тревожатся за судьбу убранной ржи. С немецкой педантичностью они рассчитали: чем дальше стоят скирды одна от другой, тем меньше будет убытков, тем меньше опасность, что при пожаре или бомбежке собранный хлеб может оказаться полностью уничтоженным.
Неужели оккупанты еще надеялись, что и нынешний урожай достанется им?
Как раз в тот момент, когда мой зять Лаури с сеткой на голове, в перчатках и при дымящем факеле снимал с ульев мед, кухарка явилась с помещичьим распоряжением: немедленно освободить квартиру и перебраться в баньку.
Этого следовало ожидать.
Лаури принялся ломать полок в парилке. Перестраивать каменку в кухонную плиту. Он не терпел небрежной работы. Лаури делал все основательно и красиво.
Двойняшки сновали между баней и домом. Когда Лаури прогнал их, они стали путаться у нас под ногами. Мы с Суузи собирали вещи. Все наше добро не могло поместиться в бане. Следовало выбрать лишь самое необходимое. Суузи опустошила шкафы. Бросила белье и одежду кучей на постель.
Пийбе и Паал расхаживали в материнских туфлях. Спотыкались. Это забавляло их. Суузи ворчала:
— Смотри, они мне каблуки сломают!
Однажды вечером Лаури попробовал затопить: тяга была с гудением. Я отдраила песком и вымыла добела пол. Ведь пока сооружался очаг, пол затоптали. Гораздо труднее было хотя бы слегка счистить со стен копоть.
Техванус пришел нам на помощь. Один взвалил комод себе на спину. Правда, ноги у него подгибались. «Как у золотых стульев господина помещика», — сказала Суузи. Двойняшки прыгали за ним по пятам. У каждого в руке краюха, намазанная медом. Кричали и подбадривали:
— Хоппадилилла! Хоппадилилла!
Гордость не позволила Техванусу хотя бы раз опустить комод на землю и перевести дух.
