Наконец нашли подходящее место: кругом безжизненная округа. Лишь торчат каменные стены хлева без крыши.
За пастбищем густой лес: в чаще темно и холодно. Труута сообщила координаты и время, просила сбросить батареи по сигналу карманных фонариков.
Ответа не услышали. Очевидно, наши батареи совсем сели. Все же мы надеялись, что хотя бы услышали нас. Нам только и оставалось: надеяться на лучшее и готовиться к худшему.
Обсуждали наше дурацкое положение:
— Попробуй Суузиных оладий, — предложила я.
Суузи удавалось делать оладьи даже на скисшем молоке, пускавшем пузыри. Но Труута отказалась. Лицо хмурое, как грозовая туча.
— Пошли обратно, — сказала она вдруг. Я подумала, что она заторопилась домой.
— Нет. Назад, через линию фронта.
— Это самоубийство.
— Пойдем через Печорские леса. Еще не поздно.
— Какой в этом смысл?
Труута:
— Если мы больше не в состоянии выполнять свое задание, то не имеем права оставаться в тылу противника.
Я:
— Не ерунди! Теперь это уже почти не тыл противника! Земля наша и народ наш. И не сегодня завтра наши войска прорвут фронт.
Да и не было у нас приказа возвращаться. В том, чтобы остаться здесь, я не видела ничего противоречащего установкам, которые нам дали. Исходила из логики ситуации.
Труута уставилась на свои обтрепанные до белизны носки туфель. Мне казалось, что я убедила ее. Но она сказала:
— Ты поступай, как считаешь для себя правильным. А я все равно пойду обратно.
— Послушай! Нельзя же быть такой тупоголовой!
— Можешь обзывать меня сколько угодно, — сказала она. Но ведь я этого не хотела.
— Я не хочу тебя оскорблять. — Я не скрывала своего огорчения. — С тех пор как нас сюда забросили, мы ничуть не сблизились.
— Это и неважно.
— Как же так? Эх! — разговор казался бессмысленным. — Подождем хотя бы до завтра.
— До завтра подожду.
Да, дело плохо. Нашим сейчас особенно были бы нужны данные о сосредоточенных здесь войсках оккупантов.
Я положила руки под голову. Глядела в небо над стенами.
Облака спешили. Торопясь, они рвались. Становились прозрачными. Не поспевали одно за другим. Совсем развеивались. Я глядела на облака, и душа моя успокаивалась. Но моя голова казалась тяжелее тела и тянула вниз, в пропасть.
В тот же миг, когда мы вышли из развалин, что-то треснуло, как яичная скорлупа под ногой.
Из-за деревьев шел к нам немец. Труута спросила шепотом:
— Стрелять?
— Погоди!
У гренадера СС был автомат. Штаны рваные. Сам он грязный. Небритый. Ясно: дезертир. Взгляд недоверчивый, осторожный. Лет двадцати. Не больше. Спросил на чистейшем эстонском языке:
— Что вы тут делаете, девушки?
Ответ я взяла на себя:
— Мы-то пришли по малину.
— Дурехи, — сказал гренадер.
Я спросила:
— Почему же дурехи?
Он ответил:
— Опасно.
— Но ведь ты-то и сам тут разгуливаешь? — Очевидно, гренадера успокоило мое простое обращение. Спросил хлеба. Протянула ему оладьи, которые не стала есть Труута. Опасалась, что иначе парень сам полезет в наши корзины. И воду он тоже выпил.
Сказал, что парни по горло сыты войной. Убегают с фронта. Он бежал лесами. Сам-то родом из северной Эстонии. Спросил, где можно достать гражданскую одежду.
Я покачала головой: не знаю, мол.
Хорошо, что эстонцы бегут из германской армии. Но лучше не встречать дезертиров в глухом месте. Среди них могут оказаться всякие типы. Да и у этого гренадера вид был далеко не монашеский. Пристал, не отвяжешься.
— А у тебя дома не найдется одежды отца или брата?
— У нас и дома-то нет. Мы погорельцы, приехали в деревню работать. — Я говорила во множественном числе, но он спросил:
— И у нее тоже?
Труута не поднимала глаз. Я ответила:
— Она моя сестра.
— Не сказал бы.
— Но это так. И отец, и мать у нас одни. Нас всего четыре сестры, и у всех разные лица.
— В сватов пошли?
Я улыбнулась.
— Нет ничего невозможного. Могло и так случиться.
Гренадер упрямо настаивал:
— Может, все-таки на хуторе найдется какая-нибудь одежда?
Я сделала вид, будто стараюсь вспомнить.
— Нет.
Гренадер рассказал, что попал вечером вместе с другими отставшими от его роты парнями на какой-то хутор. Хозяева приняли их приветливо. В кухне варилась картошка. Хозяйка объяснила, что собиралась накормить дезертиров-эстонцев, тех, что как раз парятся в бане.
А в то же время в другом котле перекрашивались палевые мундиры дезертиров-немцев, которые ждали в сарае свою сменившую цвет одежду. Хозяйка помешивала и поднимала их веслом. Смотрела: взялась ли уже краска? Оба дела хозяйка справляла одинаково радостно и увлеченно. Весело помешивала и насмешливо напевала: «Я гребу, гребу, гребу, я свой остров там ищу».
Я спросила:
— А чего же ты не перекрасился? Другого столь удачного случая может не представиться. Хозяйка и тебя вытащила бы из котла перекрашенным.
— Пришлось поспешить, — ответил гренадер. Обозвал немцев свиньями: в боях подставляют под огонь эстонских парней, чтобы спасти свою шкуру. Сказал: целью немцев и было уничтожение эстонских мужчин. Сформированные ранней весной эстонские части получили недостаточную подготовку. Были плохо вооружены и обеспечены. Верные смертники.
