Потом мы сидели на еще сохранившей дневное тепло каменной скамье в нише высокого жилого дома. Мяртэн обнял меня рукой за плечи, чтобы я придвинулась к нему поближе. Я взяла его ладони и спрятала в них свое лицо.
— Не плачь, — попросил Мяртэн и нервно попытался освободить свои руки. — Слышишь, Саския.
Он сказал, что не в состоянии видеть мои слезы.
Мяртэн открыл бутылку с вином и заставил меня отхлебнуть глоток. Это подействовало успокаивающе. Я больше не дрожала. Я сделала еще глоток и вернула бутылку Мяртэну. Он поставил обе бутылки у ног на тротуар.
— И давно ты носишь такие обгрызанные волосы? — спросил Мяртэн и потрогал мою челочку.
— Давно.
Короткую стрижку приходилось носить из-за париков. Да и мало было времени для того, чтобы делать укладку.
— Тебе идет. Но я представлял тебя иной.
— С длинными волосами?
— Да, — признался Мяртэн. — Как раньше.
— Мне больше не идут длинные волосы, — сказала я и добавила: — Значит, ты все-таки думал обо мне.
Я отпила еще глоток и поставила бутылку на место.
Мы тихо говорили о Массимо. Немцы схватили его во время уличной облавы в Турине в сентябре 1943 года. До того он работал на заводах ФИАТ. Политикой не занимался. Правда, его отец выполнял задания Народного фронта. Анна Роза говорила, что мужа ее расстреляли.
— Хочешь вина?
— Давай.
Мяртэн взял бутылку и приложил ко рту.
— Каждый день мы получали на обед суп из свекольной и картофельной ботвы. Лагерь провонял этим. Однажды Массимо спросил меня, ел ли я когда-нибудь овсяные хлопья и каковы они на вкус. «Как хорошо было бы работать в зверинце», — сказал Массимо.
Я спросил, почему это его прельщает. Массимо ответил, что медведям дают мед, а обезьяны получают картофельное пюре и овсяные хлопья.
— Какие обезьяны, Мяртэн? — спросила я.
— В зверинце для лагерного персонала. Разве ты не слыхала, что немцы любят животных? Там даже носорог был.
— Ах так.
Я обняла Мяртэна за шею. Чувствовала страшную депрессию. Как долго, доходя порой до обморочного состояния, тосковала я по Мяртэну. Теперь я целовала его как безумная, а Мяртэн только повторял, что он сам не знает, как прожил все эти годы без меня.
Мы еще пили вино, были очень печальны и нежны.
Я спросила у Мяртэна, каков его идеал женщины. Надеялась, что в юности им была для него я.
— У тебя ведь есть свой идеал, верно, Мяртэн?
— Может, и есть, — ответил он.
Глубоко затянувшись сигаретой, я подумала: какие женщины прошли через его жизнь? Любил ли он кого-нибудь из них?
— Так какой же она должна быть, Мяртэн?
— Солдадерой.
— Что значит солдадера? Или это имя?
Мяртэн сказал, что солдадерами называли когда-то жен солдат в Южной Америке. Они повсюду следовали за мужьями. Из одного сражения в другое. Стирали им белье, любили их, перевязывали им раны и гибли вместе с ними.
— Самое почетное, чем женщина может быть для мужчины. Быть его солдадерой.
Это прозвучало как громко высказанная мечта.
Я спросила:
— Ты нашел такую?
— Нет. Мне не довелось.
— Разве такие вообще существуют?
— Думаю, что да.
Каменная скамья остается каменной скамьей. В конце концов она стала холодной. Я встала, хотела немного подвигаться. Чтобы согреться. Но Мяртэн не понял, он решил, что я хочу уйти, и схватил меня за руку. Да так неудачно! Мой свитер затрещал по шву. И одна из бутылок опрокинулась.
— Смотри, что ты наделал? — сказала я. Показала ему оторвавшийся в плече рукав. Он яростно притянул меня к себе, поднял, как ребенка, и, держа на руках, снова сел на скамейку.
Я опять ударилась в слезы. Он не спросил, почему я так рыдаю. Тогда я сказала ему, что наш ребенок родился в первое военное рождество.
Внимательно посмотрела — двести вторая ли комбата.
Вошла на цыпочках. Из передней было видно, что на тумбочке горит ночник. Феврония, лежа в постели, читала книгу. Прежде чем войти в комнату, я сняла джемпер. Не хотела, чтобы Феврония видела пострадавший рукав. Она оторвала глаза от книги.
Я чувствовала себя виноватой, что так поздно вернулась. Сказала покорно:
— Вы еще не спите.
Видела, как ее грудь яростно вздымалась и опускалась. Затем глаза ее округлились. Видимо забыв заготовленные для меня слова, она спросила:
— Что с вами случилось?
— Ничего со мной не случилось.
— Да вы же раздеты!
— Ничуть я не раздета. Просто сняла в прихожей джемпер.
— Странно. Зачем?
Я сказала в отчаянии:
— Оставьте меня в покое! Сняла — и все!
— Для этого должна быть причина.
— Есть причина, — сказала я. — Но вас она не касается.
— Как это не касается?! — возмутилась Феврония. — Да вы же пьяны!
Я почувствовала: это было как всеразрушающее послесловие после безраздельно захватившей книги.
Я сняла покрывало, сложила его по складке посередине и повесила на спинку кресла. Достала из-под подушки ночную рубашку. Вошла в ванную и открыла краны. Сидеть в комнате не хотелось, я присела на край ванны, ожидая, пока она наполнится водой.
Пыталась уснуть. Ни о чем не думать. Закрыв глаза, представляла себе ослепительно-зеленую землю. Такую, какую видела под собой, пролетая над Миланом.
Весна. Это была весна.
