Перед моим мысленным взором все время стояла девушка, закинув руки за голову. Ах, какой жест! Так могла соблазнять Антония Клеопатра. Дешево и надежно. Я сделалась веселой и нетерпеливой, как всегда, когда что-нибудь находила.
…Смотрела на книги в витринах, не видя их. Мысленно я еще следила за тем движением девушки. Как естественно, но не скрывая при этом обдуманного намерения, она подняла руки и сплела их на затылке. Уловила ли я это движение? Я испытывала упорное желание сразу же попробовать.
Часто случалось, что в период создания характера я находила интересные детали, от которых на репетициях приходилось отказываться. Они все сами по себе бывали правильными, но не связывались в роли в единое целое. Или не совпадали с режиссерским видением роли.
Могла ли я наделить Клеопатру движением forosett’ы?
Мейлер и Константин с головой погрузились в мир книг. Они забыли о моем существовании.
Соблазнять всех троих — Цезаря, Антония и Октавиана — вынуждал Клеопатру совершенно трезвый расчет.
Затем где-то позади послышались родные голоса. Мейлер узнал:
— Это наши.
Пассаж — с его освещенными витринами — создавал иллюзию уличного перекрестка. Просветленное выражение лиц выглядело странно. Феврония чувствовала потребность что-то сообщить. Ее глаза блестели, словно после слез. Она была доверчива и едва сдерживала смех.
— Неужели вы не хотите попробовать?
Я не поняла ее. Попросила объяснить. Оказалось, что на каменном полу выложено изображение быка.
— Кто, стоя на нем, повернется вокруг себя на пятке, у того прибавится потенции, — объяснила Феврония.
Лицо Константина, тонкое лицо ученого, выражало оторопь. Он избегал моего взгляда.
Мейлер ворчал, он чувствовал себя просто неловко и считал верчение на быке глумлением над безденежными туристами.
Февронию снова одолел смех. Все это действительно могло бы выглядеть смешным, если бы не отражало человеческую суть.
По дороге в гостиницу единственная мысль — скорее упасть в постель.
Портье подал ключ — № 202. Февронии еще не было.
Когда я лежала в постели, нахлынули разные мысли вперемешку. Миланский собор и forosetta. Какова ценность тела по сравнению с душой? Тело — это корпус, оболочка. Человек нарядил ее в мораль. Словно без этого мы не сумели бы уважать себя.
При будничности лжи и фальши лишь безжалостная правда может исправить человека.
Искусство тоже начинается с честности. Оно не должно позволять ни овладевать, ни торговать собою. Но разве искусство не продает себя? Впрочем, это можно скрыть, прекрасно оправдать или хладнокровно отрицать.
Мне было непонятно, почему я не могу расслабиться. И чем вызвано мое беспокойство.
Поднялась с постели и подошла к зеркалу.
Начесала пряди волос на лицо. Верхний свет раздражал, он был слишком резок. Вместо него я включила два ночника. Снова села перед зеркалом. Возникли интересные тени. Контуры губ вырисовывались четче, а глаза сделались более глубокими.
Попробовала еще и по-другому, чтобы лицо смотрелось цельно, чтобы детали лица не выделялись. Так было выразительнее и менее вульгарно.
Закинула руки за голову на затылок.
Все еще не хватало чего-то важного. Что бы это могло быть?
Сняла платье и в одной комбинации снова подошла к зеркалу. Снова закинула руки на затылок. Разглядывала себя. Теперь получилось то, что надо. Улыбнулась про себя от радости.
Кто-то постучал. Я прислушалась. Постучали снова и посильнее. Я не помнила, чтобы запирала дверь. Она и оказалась незапертой. За дверью была не Феврония. Там стоял Мяртэн.
От неожиданности даже не сообразила, что я в одном белье.
— Одевайся, — сказал Мяртэн. — Где ты была? Я звонил тебе каждые пять минут и даже приходил и стучал в дверь.
Я попросила его подождать в прихожей, пока накину что-нибудь.
— Где ты была? — спросил Мяртэн из прихожей.
Закурила сигарету и позвала его в комнату.
Он отклонил мое приглашение сесть, остался стоять.
— Одевайся, пойдем, — сказал Мяртэн. — Я жду тебя уже целый вечер.
— Куда?
— К матери Массимо.
— Сумасшедший! Почему я? Кто такой Массимо?
— Расскажу по дороге.
Я отказывалась.
— Устала. Хочу отдохнуть. Понимаешь? Не пойду.
Во мне поднималось раздражение. На то что у Мяртэна была такая привычка — приходить, когда я его не ждала. А когда я ждала его, он не приходил. Сегодня, встав из-за стола после обеда в ресторане дель Амедеи, я нарочно задержалась. А он прошел мимо, не сказав ни слова.
Мяртэн не уступал.
— Пойдем со мной, Саския.
Я не могла больше сопротивляться. Погасила сигарету. Подошла к гардеробу, взяла юбку и теплый свитер. Переоделась в ванной комнате и прошлась щеткой по волосам.
Я спросила из ванной:
— Это далеко?
— Не думаю, — ответил Мяртэн из комнаты.
Я была готова идти.
— Так и пойдешь?
— Вечер теплый.
Я проверила — взяла ли сигареты и спички.
Оставить ли Февронии записочку? Не оставила.
Мяртэн все еще боялся, что мне станет холодно.
— Оставь, — велела я, когда он хотел взять с вешалки мое пальто.
Мы свернули у гостиницы направо и пошли по корсо Италия. Это был праздник огней — розовых, зеленых, лиловых и синих, но людей навстречу попадалось мало.
— Может быть, теперь ты объяснишь? — сказала я.
