Зуфия разложила перед Лиили отрезы. Некоторые уже сопрели от долгого хранения. Она показывала каждый по очереди и спрашивала, что можно из них сделать.
— Детям многое нужно, но некому сшить, — сказала Зуфия.
— Вы для того меня и позвали? — спросила Лиили.
— О нет, — сказала Зуфия быстро. Ей было очень неловко. — Не обижайтесь.
Она торопливо собрала все и хотела бросить обратно в сундук. Лиили стало жаль ее.
— Покажите-ка! — Она схватила черный шелковый материал. — Вы думали сделать из этого платье?
Зуфия кивнула.
— Вечернее платье?
— Мой муж хотел, впереди оно должно до пояса застегиваться на пуговицы. Рукава длинные и широкие. Он хочет…
— А вы?
— Я не знаю, — с сомнением отвечала Зуфия. — Мне все равно.
Лиили бросилось в глаза что-то знакомое полосатое. Она поднялась и подошла к сундуку.
— Откуда у вас эта кофточка? — спросила она.
— Вам нравится?
— Откуда она у вас? — повторила Лиили.
— Анька продала. Дороговато, правда, полторы тысячи, но она очень мягкая и теплая. Чистая шерсть.
Лиили кивнула.
— Анька привезла это откуда-то из-за границы, — добавила Зуфия.
Лиили хотелось домой, она устала. Обилие впечатлений угнетало ее, а в светло-зеленом небе уже угадывалась луна. Зуфия сокрушалась, что не может сейчас отвезти Лиили домой.
— Подождите, скоро придет муж, я попрошу лошадь. — Зуфия на секунду задумалась и пояснила: — Я бы не хотела сейчас посылать за ним, это мешает ему работать.
Лиили предостерегающе подняла руку.
— А мне он запретил приходить в больницу.
— И вы никогда туда не ходите?
— Нет. Сейчас там на лечении много раненых солдат. Он не разрешает.
Лиили показалось, что Зуфия хотела пожаловаться, но не осмеливалась. В наплывающих сумерках задрапированная марлей спальня напоминала больничную палату, и очень худая Зуфия выглядела увядшей и призрачно красивой.
Докторша вызывала в Лиили одновременно сочувствие и презрение: «Почему она такая покорная, беспомощная в своей золотой клетке! Она не живет, она жалеет сама себя и хочет, чтоб другие ее жалели. Нет ничего унизительнее этого».
У ворот больницы Лиили снова вспомнила дряхлого старика в рваной одежде. Его не было видно. Лиили толкнула ногой тяжелые ворота. Позади край неба прорезали желтые и красные полосы, впереди светилась бледная молодая луна.
У столовой Лиили встретила Лутсара, лейтенант выходил оттуда довольный собой. Он приветствовал ее по-военному, сладкое выражение сменилось серьезным и даже надменным. Лиили протянула ему руку и глянула радостно в беспокойные, увиливающие глаза Лутсара.
— Извините, проуа, — объявил Свен, — я очень тороплюсь.
Лиили хотела что-то сказать, но заметила, что Анька из окна следит за ними.
— Попозже, вечером, я зайду к вам, — пообещал Лутсар и поднес руку к козырьку. Лиили не ответила и торопливо пошла в Такмак. Что-то в ней умерло, почти не причинив боли.
Был уже вечер. Лиили вспомнила, что Зуфия хотела сшить себе шелковое вечернее платье.
«Зачем ей вечернее платье?» — устало думала Лиили.
По субботам молодежь собиралась в большой комнате сельсовета на танцы. Молодому солдату с протезом вместо ноги приходилось долго играть, прежде чем молодежь расшевеливалась. Вдоль стен на скамейках девушки щелкали семечки и ждали парней, которые топтались в дверях, набираясь смелости. Наконец ребята скидывали ватники и шапки, и начинались танцы.
Поднимая пыль, плясали мальчишки с детскими лицами, обнимали полных девушек. После Карима самым старшим парнем был сын вдовы Фатимы Ахмет, который приехал из Казани несколько дней назад. Ему шел только восемнадцатый год. Он стоял в дверях, курил и не обращал внимания на манящие взгляды девушек и их вызывающий смех. Зато Колхозный Карим плясал как дьявол. Из-под распахнутой рубашки видна была потная грудь, голова гордо вскинута вверх. Он был грубый, ловкий и самоуверенный, и девушки рядом с ним млели. Карим отстукивал такт, громко пел:
— А это кто? Вон та, вислоухая? — спросил Ахмет у ребят.
— Юлия. Учительница.
Юлия, в своей большой ушанке, стояла спиной к теплой печке, хлопала в ладоши, и ее голос перекрывал другие:
Ахмет смотрел на Юлию и удивлялся:
— Разве бывают такие учительницы? Такая маленькая?
Обычно вечер кончался тогда, когда выгорал весь керосин. Молодежь расходилась. Ахмет будто невзначай оказался рядом с Юлией.
Иногда на эти вечеринки приходил посидеть с молодежью милиционер Ганеев. Он задирал полы шинели, выставляя напоказ сапоги гармошкой. Время от времени он смотрел на часы на своем узком запястье и слушал, как они тикают.
— Смотрите не сожгите дом! — отечески наставлял Ганеев, приглаживая ладонью челку, и вскоре уходил.
— Ну как? — спрашивала Фатима утром.
— Да так, — Ахмет надевал шапку и хватал с гвоздя ватник.
Фатима трепетно глядела на него. Прошлым вечером она сказала Тильде:
