— Успокойся, — просила Кристина.
— Мне самой пришлось копать ему могилку. Положили прямо в яму. Гроба не было.
Кристина закрыла лицо руками.
— Я слабая, — сказала Ксения. — Боюсь, что откроется мое происхождение.
— Не бойся. От нас никто ничего не узнает, — поклялась Тильде, но Ксения яростно затрясла головой.
— Я хочу жить как все люди! Разве можно строить что-нибудь настоящее на обмане?
— И ты все это скрывала от людей? — спросила Тильде.
Девушка кивнула.
— Я хотела окончательно отказаться от своего прошлого. «Никто меня здесь не знает, я могу быть сиротой, кем угодно».
— Но ты и есть сирота.
— Кто в это поверит, если узнают о моем происхождении!
— Люди добрые, они поймут, — сказала Тильде.
Ксения встала.
— Не уходи еще, — попросила Тильде.
— Я должна сделать Популусу парафиновый компресс. Днем ни у кого из нас нет времени.
— Он очень изменился, — вздохнула Тильде.
— Он болен.
Кристина обняла Ксению.
— Ты видишь, — сказала Тильде, — я не знаю, что тебе посоветовать. Желаю тебе счастья. Ты заслужила это больше, чем кто-нибудь другой.
Тильде и Кристина долго лежали без сна.
— Мама, я так расстроилась… — сказала Кристина.
— Да, — ответила Тильде, — ничего, все кончится хорошо.
Кристина услышала за стенкой тихие шаги, скрип половиц и кровати. Это вернулся домой Лутсар. Он ходил по комнате в одних носках. Кристина слышала, но в душе у нее было пусто.
«Я плохая, я — ничто! Но я хочу стать хорошей», — мучительно думала Кристина.
— Так в вашей деревне живет эта клетчатая художница? — спрашивали прибывшие на базар колхозники. Перед домом Бетти Барбы останавливались сани из дальних сел, у ее порога стряхивали снег с валенок пешеходы. Входили в комнату, развязывали платки, доставали карточку мужа или сына и просили нарисовать с нее портрет большой и более похожий. В основном это были семейные фотографии со следами времени и мух; глядя на давно потускневшие фото, Бетти Барба воссоздавала дорогие лица.
Однажды из далекой деревни пришла бабка, у которой не было фотографии сына. Бетти Барба трясла головой, держа в зубах толстую самокрутку, коричневую, как сигара. Бабка упорно продолжала сидеть и не собиралась уходить, с ее неподвижного лица падали на руки тихие слезинки. Барба боялась слез, как мужчина, — она терялась, чувствовала себя виновной.
Художница села рядом со старушкой и пыталась объяснить ей, почему она не может выполнить ее просьбу.
— Но ведь я могу рассказать, какой он был, — оправдывалась та.
— Ну говори! — вздохнула Барба, беря карандаш и бумагу.
Над этим портретом художница работала долго. Она делала его с любовью, больше для себя. Только в следующий базарный день отдала она матери рисунок.
— Похож?
Женщина вытерла уголком платка глаза и кивнула:
— Он!
Это был хорошенький, озорной лейтенант с челкой до бровей и медалью на груди.
— Он! — подтвердила старушка. — Только…
— Что «только»? — спросила Барба.
— У него орден…
В одно ветреное воскресное утро у Барбы обвалилась печная труба, раздался страшный грохот, и поднялось облако снежной пыли. Когда Бетти, проклиная своим басом всех чертей, с пыхтением влезла на крышу и стала прилаживать трубу на прежнее место, пришла Татьяна. Она рассмеялась. Снизу были видны только розовые штаны и тонкие ноги Барбы.
— Почему вы не добиваетесь вызова в Москву? Вы можете получить его в любое время, — сказала Татьяна, когда они вошли в комнату.
— Мне тут нравится, — ответила Барба, моя руки, — я нетребовательна.
— Я не об этом. Я имела в виду другую среду.
Барба рассмеялась:
— Я не придворная дама. Я скульптор.
— Я принесла вам рисовальной бумаги, — сказала Татьяна и положила рулон на стол. Барба посмотрела, пощупала листы и осталась довольна, это вполне вознаграждало ее за неприятности с трубой.
— Где ты взяла?
Татьяна не хотела говорить. Она купила бумагу для Бетти на базаре у торговки маслом.
Все старались помочь художнице доставать бумагу, даже дети. Они приносили ей крохотные листочки и спрашивали:
— А это годится?
Топлива не хватало. Барба топила печь полынью, которую собирала на полях за несколько километров от дома. Печь жадно заглатывала сухие пучки травы, и Барба щурила глаза, покрасневшие от едкого дыма. Дым не только ел глаза, во рту от него была горечь, хлеб становился горьким, ядовитым запахом полыни пропиталось все, даже постель.
— А какая вы были в молодости? — спросила Татьяна, следя за ней.
— Не крути! Ты хочешь знать, всегда ли у меня был такой нос, как у пьяницы-пономаря? Всегда. Но, несмотря на это, меня любили все три моих мужа. Да еще как!
Барба подмела пол, выглянула разок во двор — посмотреть на трубу — и велела Татьяне поставить на стол хлеб и все остальное. Остального и не было. Только солонка, сделанная детскими руками из бумаги. И картошка.
— Ешь! — заставляла гостью Барба. — Чудесная картошка!
Татьяна не отказывалась, хотелось побыть с Барбой. Художница вдруг вспомнила о чем-то, встала и, держа картошку в руке, достала с вешалки дубленую лисью шкуру.
— Одна чудачка принесла. Они все хотят что-нибудь принести. Хоть начинай из-за них платить подоходный налог!
