— Был тронут, — поклонился Свен. Его верные глаза увлажнились и заслужили поцелуя Еэвы.
— Расскажи, как ты живешь?
— Мне нечего рассказывать, Еэва.
— Совсем нечего?
— Ты все знаешь. Работаю в школе.
Еэва не поднимала глаз от тарелки — соленый гриб все соскальзывает с вилки.
— А по вечерам? — спрашивала она.
— По вечерам были военные занятия… Иногда у меня лекции.
— А иногда?
Лутсар засмеялся, обнажая большие красивые зубы.
— Тебе там нравится?
— Но я же не сам пошел, меня назначили.
Лутсар поднес стакан к губам, поцеловал его и, вытаращив глаза, плеснул водку прямо в горло. Что-то незнакомое появилось в его разговоре и движениях. Или это только так казалось?
— Как они живут?
— Кто?
— Ситска и другие. Ты их видишь?
— Лиили ушла.
— Это ты писал. Я была очень расстроена. Может быть, она вернется, когда узнает все трудности одиночества.
Лутсар пожал плечами. Такие женщины его не интересовали. Слишком умные, слишком чувствительные, слишком требовательные. Недотроги!
— Йемель удрал с деньгами Абдуллы и колхозной лошадью, — сказал Лутсар.
— Я слыхала. Кто бы мог подумать, что из этого бездельника настоящий мошенник получится?
Лутсар сосредоточенно ел, энергично двигая челюстью. Еэва сидела глубоко задумавшись. Она теперь часто вспоминала своих земляков. Разве время в Такмаке не было прекрасным — праздник у Ситска, история Популуса о шведском маляре, который сделал Иосифу лицо поумней, трижды покрыл матом жену Пентефрия и исправил абсолютно испорченную Магдалину!
Чудесными теперь казались Еэве летние вечера, когда она пекла оладьи, а Тильде молола кофе, дробила бобы бутылкой. Потом приходил Роман Ситска, такой красивый и веселый, и, глядя на него, Еэва всегда чувствовала грустное пощипывание в горле, нежность и тоску по родине. Они пели и разговаривали.
Еэва рассказывала об этом даже поварихе. Однажды после тяжелого дня они ели в кухне.
«Теперь хорошо об этом вспоминать», — сказала Еэва.
«Да, — согласилась повариха. — Когда пройдут годы, это время тоже станет для нас близким и дорогим воспоминанием».
Последние слова поварихи запали Еэве в сердце.
— А Популус? Он выздоровел? — спросила Еэва.
— Я его не знаю.
— А Ситска по-прежнему красив?
Лутсар пожал плечами. Разве можно понять, кого женщины считают красивыми. У них в полку был когда-то младший офицер, кривоногий и волосатый, как павиан, а женщины бегали за ним как сумасшедшие…
— А Кристина?
Лутсар пожал плечами. Для чего ему этот ребенок и связанные с ним беспокойства, неприятности? Иногда, когда искушение становилось слишком сильным, когда Кристина ждала его с такой готовностью, Лутсар уходил к Аньке. К жадной Аньке, которая требовала щедрых подарков за свой обильный стол и любовь. Эта женщина по-своему понимала любовь. В ее глазах семидесятилетний богач Абдулла был гораздо милее цветущего Лутсара.
О нет, Лутсар не был слеп. Он не идеализировал своих дульциней, как Роман Ситска. Он видел Аньку как раз такой, какой она и была. Его раздражали ее грубость, жадность, невежество и достойное первобытного человека восхищение всякими блестящими предметами — даже своим детям она пришила на рубашки золотые шинельные пуговицы. Лутсар внутренне возмущался Анькиной вызывающе пышной грудью, безвкусицей в одежде, которую Анька без разбора скупала, но не умела носить, Анькиной привычкой шмыгать носом, ее манерой не смеяться, а просто ржать. Но несмотря на все это, он стремился обладать ею, ревновал и готов был убить Абдуллу, обнаружив его в комнате у Аньки. При этом Анька стояла в коротенькой комбинации и презрительно пожимала плечами. Ей нравилось, когда мужчины схватывались из-за нее, но она прекрасно умела сдерживать их и мирить.
— Свен, — тихо спросила Еэва, — о чем ты думаешь?
— Ни о чем. Я опять с тобой!
Они все еще сидели на расстоянии друг от друга.
— Я продала свою норму хлеба, купила шерсти и связала перчатки. Одну пару на фронт послала, а другие, синие с белым, — тебе в Такмак. Ты их носишь?
— Конечно.
Лутсар положил голову Еэве на колени.
— Ты изменился, — сказала Еэва.
— Как?
Еэва не знала. Она чувствовала это своим беспокойным женским сердцем. Как долго длилась разлука! Еэва давно и горячо ждала этого свидания и представляла себе все совсем по-другому.
— А Кристина справляется в школе? — спросила она.
— Более или менее, — небрежно ответил Лутсар.
«Притворяется», — подумала Еэва.
— Я помню, как счастлива была Тильде, они перебирались из Старого Такмака окрыленные, буквально с песней.
А Еэве иногда хотелось обратно. Она сказала об этом Лутсару.
— Сохрани боже! У тебя тут такое хорошее место.
— Но ведь там ты…
— Еэва, не будь ребенком. Жизнь — трудная штука.
— Вместе легче.
Лутсар глотнул.
— Они могут каждую минуту послать меня на фронт.
— Что же такого? Я стану ждать. Ведь это неизбежно.
— Ты этого хочешь? — спросил Лутсар с упреком. — Я уже тебе надоел? Хочешь от меня отделаться?
— Свен! Бороться за родину — честь для мужчины. Мой сын был еще совсем ребенком, когда началась война, но и он взял в руки оружие, — мягко сказала Еэва.
