— Чертовски здорово, — утешала Барба девочку, которая огорчалась из-за того, что не может принести ничего получше.
А Ванда Ситска выменяла за свою блузку шесть стаканов самосада и отнесла Татьяне. Ванда никогда бы не поверила, что сможет торговать на базаре. В ожидании покупателей она смущенно стояла у ограды, опустив глаза в землю, держа блузку в руке, и отдала ее за первую же цену, какую ей предложили.
Ром сидел дома, он был простужен и с нетерпением ожидал возвращения Ванды.
— Надули? — вздохнул инженер.
Но Ванда чувствовала себя героиней, мурлыкала песенку и поила мужа горячим молоком из блюдечка. Рома раздражало бормотание жены, и он сердито ворчал:
— Молоко слишком горячее.
Но Ванда не обращала внимания на недовольство Рома, она вспоминала, как относила табак Татьяне.
— Кажется, в прошлом году вы собирали лекарственные травы? — спросила Татьяна.
— Да, собирала.
На следующий день Ванда отнесла Тане ягоды шиповника и сушеные цветы ромашки.
— Как поживает Лиили? — спросила Татьяна, хотя сама знала это гораздо лучше — она переписывалась с Лиили.
Ванда нервно замолчала, и ее шея покрылась пятнами.
— Хорошо, — ответила она. — Только я не знаю, так ли это на самом деле. Может быть, она не хотела писать правду.
— Человеку иногда нужно побыть одному и обо всем подумать. — Татьяна доброжелательно посмотрела Ванде в глаза.
Ванда пожала плечами. Говорить на эту тему ей не хотелось. Но вдруг она повернула голову к Тане и быстро спросила с легким упреком:
— Вы же не думаете, что мы ее выгнали? Я была бы счастливейшим человеком, если бы она вернулась.
— И ваш сын обрадовался бы, правда? — спросила Таня немножко грустно и чуточку насмешливо, но Ванда этого не заметила.
— Конечно, — кивнула она. — Обязательно.
— Разве что-нибудь изменится, если Лиили вернется?
Ванда растерялась и посмотрела на Татьяну с удивлением.
Сбор подарков продолжался неделю. И однажды, когда Татьяна появилась в школе в ватнике, вся учительская спросила в один голос:
— Где твоя шуба?
Татьяна ее продала. Она небрежно бросила:
— Подумаешь!..
— Не кривляйся, — рассерженно воскликнула Барба. — Может, ты хочешь, чтобы я тоже продала эту горжетку только для того, чтобы подразнить человека, который задел мои чувства!
Татьяна не спорила, ей нечего было сказать — Бетти Барба, эта старая ведьма, видит людей насквозь. Ни слова ни говоря, она взяла из шкафа журнал и, опустив голову, заторопилась в класс.
Осенью директор Искандер Салимов оскорбил ее перед всеми. Наверное, считает ее неженкой: «А разве вы не знаете, что идет война? И вообще, не вам бояться холода, у вас такая теплая и дорогая шуба».
Таня хорошо владела собой, но забыть не могла.
Во дворе Татьяна встретилась с Салимовым, директор посмотрел на нее с испугом, шагнул в сторону и уступил ей дорогу. Но удивительно — Татьяна не почувствовала никакого злорадства.
После уроков она долго вертелась перед зеркалом — привыкала к ватнику. Потом пошла к художнице. Барба в пальто, надетом на голое тело, стирала свою единственную пару белья. У художницы были золотые руки, и для нее сложить новую трубу было пустяковым делом. Но стирать она не умела.
— Дай-ка я, — предложила Таня.
Барба отошла, облегченно вздохнув.
— Терла, терла, вроде делала все как положено, а оно стало только грязней, — пожаловалась сна и села: после такой тяжелой и сложной работы необходимо было закурить.
Она с удовольствием затянулась вонючей махоркой и стала рассуждать:
— Ах, Танька, Танька, идеальных женщин нет. Женщины бывают земные, настоящие и несравненные. Все эти античные абсолютные дамочки, все эти Афродиты и Афины Паллады, вместе взятые, не стоят одной-единственной живой женщины! Теренций сказал: ничто человеческое не будет ей чуждо. И Маркс утешает нас, признавая то же самое.
Татьяна усмехнулась, у нее было хорошее настроение, как у ребенка, которого простили. А может, Бетти Барба извинялась за свою беспомощность? Кто ее знает…
В конце месяца в больницу к Фатыхову приехали ревизоры. Врач принял их достойно, показал свои владения — палаты, лабораторию, приемную, операционную, познакомил с историями болезней. Тут были записаны опухоли, сложные и тонкие операции глаз, тяжелые случаи родов. Переломы костей, случаи гангрены, ранения сердца и легких. Люди доверяли ему, смотрели в его близорукие глаза, словно удивлялись, что он такой: по-деревенски коренастый, в очках, с круглым животиком и обвисшими пожелтевшими щеками, что он нетерпелив и строг.
Ревизия работала несколько дней. А в доме врача, в большой кухне, бесконечно пекли, варили и ощипывали птицу. Рууди Популус неустанно колол дрова и охапками носил их вверх по лестнице и получал от кухарки нахлобучку за свою черепашью медлительность.
Сестры в белоснежных халатах постлали новое постельное белье, появились новые алюминиевые ложки. А окна палаты украсились цветочными горшками. Цветы были жалкие, чахлые. Но даже такая зелень радовала глаз.
