— Что вы хотите? — воскликнула Зуфия раздраженно.
Белобородова задвигала губами.
— Поверьте! Я очень люблю доктора. Я бы никогда не смогла доставить ему неприятности! Я никогда не поверю, что все это правда!..
Зуфия поняла, что она несправедлива к Белобородовой.
— Все это правда, — печально сказала Зуфия. — К сожалению, все это правда…
Разве она вообще имела право кого-нибудь осуждать? Разве она могла теперь смотреть людям в глаза?
Зуфия закрыла лицо руками.
Ночью Фатыхов вернулся домой. Второпях зажигали лампы, кухарка в длинных штанах дрожащими от волнения руками разжигала самовар. У нее не было времени даже надеть юбку.
Лицо Фатыхова говорило все.
— Что же теперь будет? — спросила Зуфия с ужасом.
— Отдадут под суд.
— И ничего нельзя поправить?
— Нет. Мои заслуги и награды ничего не значат.
— Пей чай. У тебя лицо от холода посинело, — сказала Зуфия.
— Водки! — хрипло воскликнул Фатыхов, и девушка принесла графин.
— Зачем ты это сделал? — спрашивала Зуфия, глядя на него. — Ведь это же преступление.
— Я хотел, чтобы в моей семье не было недостатка! Я хотел создать дом, который навсегда привязал бы тебя ко мне! — кричал Фатыхов. — Понимаешь? Ты сидела рядом со мной в повозке, но я чувствовал, что ты далеко от меня. Ты ела за моим столом, но это была не ты. Ты спала в моей постели, но не со мной!
— Значит, потому?.. — глядела на него в упор Зуфия.
— Оставь меня в покое, — неожиданно бросил Фатыхов.
Зуфия тщетно ждала его в спальне, потом набросила на плечи платок и снова пошла в столовую. Фатыхов, как и прежде, сидел за столом, сжав голову руками.
— Ты никогда не разрешал мне вмешиваться в твои дела. Ты никогда не разговаривал со мной, как с человеком, не советовался со мной как с женой, как с врачом, как с другом. Я была у тебя в доме куклой. Да, куклой.
Врач поднял голову. Он был пьян.
Фатыхов уезжал в начале марта. Он просил послать его на передовую, чтобы искупить свою вину перед родиной. В день отъезда Фатыхова Зуфия была бледнее обычного. Горе ее было безутешным, но глаза оставались сухими. Фатыхов взял ее руку и нежно прижал к своим глазам.
— Прости меня, — просил он.
Зуфия кивнула. Что с того, что она простит… Фатыхов, умный, властный Фатыхов, который вырывал людей из когтей смерти, стоял теперь жалкий и беспомощный перед людьми. А у ворот больницы собрались люди из окрестных деревень… Да, они не могли найти оправдания поступку доктора и считали, что он должен искупить вину, рискуя своей жизнью. Это справедливо, иначе нельзя. Но они пришли проводить его — они не забыли и все то добро, которое он делал людям.
В это раннее утро покидали деревню и другие мужчины. Уходили директор школы Искандер Салимов, кузнец Хабибуллин и Карим, Карим Колхозный.
Старшая дочка директора билась на снегу, и люди не могли ее успокоить. Салимов нахмурился, это было для него тяжелым испытанием.
— Гюльбустан, — нагнулась Татьяна к девочке, — ты делаешь отцу больно. Подымись и пожелай ему доброго пути.
Салимов поднял ребенка, на руки, и девочка обхватила его шею руками. И большое семейство кузнеца Хабибуллина стояло вокруг отца с удивленными лицами и пыталось мужественно улыбаться. Карим показывал свою удаль. Он лихо размахивал шапкой — его провожал весь колхоз. Пришла и Кристина… Никто никогда не узнает о том, как сильно нравилась ему Кристина.
Татьяна пожала директору руку.
— Танечка, — сказал Искандер Салимов, нежно и глубоко глядя ей в глаза, — Таня, дорогая. Поймите меня правильно…
— Я глупая, — сказала Таня почти шепотом.
— Не будем говорить об этом, — попросил Салимов.
Салимов повернулся к Вареньке, чтобы поцеловать ее.
Так. Теперь это была деревня без мужчин.
Все мужчины и даже мальчишки стремились на фронт.
Зверствовали фашисты. В Ленинградской области фашисты посадили школьного учителя Агеева на кол. В Туле закопали по шею в землю председателя колхоза Морозова. В Московской области в деревне Новинки палачи отпилили ржавой пилой правую руку у четырнадцатилетнего Вани Громова. В Орле, в деревне Донец, они требовали, чтобы мать своими руками обложила дочь соломой и сожгла.
Люди помнили все — места и имена жертв, вели счет неслыханным злодеяниям оккупантов.
— Лучше погибнуть в бою, чем попасть в руки фашистов, — сказала Ванда Ситска, думая о своем сыне. С тех пор как Гуннар покинул Такмак, она не получила ни одной весточки. А загадочное письмо Ханнеса снова обнадежило ее.
— Не принимайте всерьез эти ужасы, — утешал Свен Лутсар. — Никто не знает, точны ли эти сведения. Во время войны всегда стараются очернить врага.
— Но это же официальные сведения! — воскликнула Ванда.
Лутсар пожал плечами.
— Может быть. Это трудно проверить.
Лутсар ухмылялся, его удивляла наивность старой женщины: кто может установить, был ли какой-то Агеев или Матвеев посажен на кол? Как это проверить, доказать или опровергнуть? Расписывать зверства врага, чтобы этим разжечь гнев своего народа, — прием известный… Кроме того, на войне можно все.
— Вы ужасный человек, — сказала Ванда.
Лутсар принял это за шутку.
