— Как-то с трудом верится, что один из самых цивилизованных народов может совершать такие зверства, — улыбнулся он.
«Как же так! — думала Ванда. — Ведь Гитлер сам объявляет, что людьми можно управлять лишь при помощи силы и что для этого позволительны все методы, даже убийства! Ведь Гитлер считает совесть унизительной химерой, а образование, по мнению Гитлера, превращает человека в калеку».
— Жеребец! — кричал Роман Ситска, когда Лутсар ушел. После «бала» у Аньки он с трудом терпел общество Лутсара.
— Ром! Ром! — стыдила его Ванда. Она не переносила резких слов.
— Да, жеребец! Да, да! — упрямился инженер.
Ванда должна была признать, что и ей Лутсар стал крайне неприятен. Всё — и его манера кланяться и щелкать каблуками, и его взгляд в упор, и его грустные глаза святоши. Однажды он сказал — совсем как Гитлер, — что сильным характерам не нужны книги и примеры для подражания.
Шли дни, а Лутсар больше не появлялся. Ванда думала, что он обиделся. То ли по привычке, то ли от одиночества, но они его вспоминали.
Неожиданно он пришел днем. Обычно он появлялся под вечер. Но сегодня Анька уехала за продуктами в район, столовая была закрыта, и Лутсар надеялся пообедать у Ситска.
Погода была чудесная. Светило солнце, и в то же время с ясного розоватого неба падал снег. Лутсар глубоко дышал и наслаждался быстрой ходьбой, хрустящим снегом, зимней свежестью и чистотой.
«Здесь любой чахоточный вылечится! Сто лет здесь прожить можно», — думал он. Непонятно, откуда у него такие мысли, — сам он был здоров как бык, не испытал ни зубной, ни головной боли, только с женщинами был не осторожен…
Лутсар проголодался, при мысли о еде у него слюнки текли. Ванда прекрасно готовила, как и Еэва. Анька не могла соперничать ни с одной из них, изо дня в день она кормила в столовой только супом-лапшой и пшенной кашей. Лутсар уже не раз рассуждал про себя: куда девается мясо, отпускаемое столовой? Ведь не могут же съесть все он, Анька и ее мальчишки? Даже если включить в число едоков Абдуллу и Ганеева, а сомнений в этом не было, все равно должно оставаться мясо хотя бы в супе. Но не только эта проблема мучила лейтенанта.
Последнее время Лутсару казалось, что Анька стала менее добра к нему, она тяжело вздыхала и отводила глаза в сторону, когда подавала жидкую невкусную пищу — как нищему подачку. Лутсар был офицером и умел ставить женщин на место, когда они становились слишком наглыми, но Анька была совершенно особенной. Приходилось или бросить ее совсем, или терпеть все ее настроения. Лутсар терпел, у него не было другого выхода.
Ситска обедали, как и рассчитывал Лутсар. Ели суп с клецками и жареную картошку.
— Не хотите ли? — кисло спросила Ванда. В голосе ее была слабая надежда, что гость догадается вежливо отказаться.
— Спасибо, с удовольствием, — поклонился Лутсар и тут же пристроился к столу. Говорили обо всем понемногу.
Тогда Лутсар сказал:
— Квислинг стал премьер-министром Норвегии.
Роман Ситска отвечал:
— Под Старой Руссой окружена пятнадцатая немецкая армия!
Лутсар с удовольствием похрустывал жареной картошкой.
— Антонеску выступил с речью в Бухаресте, требовал назад Трансильванию.
Роман Ситска неожиданно придвинул миску с картошкой к себе, в руке гостя осталась пустая ложка.
Лутсар кашлянул.
У Ситска покраснело лицо. Это было как игра в карты — кто кого перекозыряет.
Лутсар улыбнулся и сказал:
— Война имеет два возможных конца: победу или поражение.
— И чего же вы желаете? — грубо спросил Ситска.
— Естественно, победы. Я полагал, что мы думаем одинаково.
— А разве мы думаем по-разному? — поинтересовался Роман Ситска. В его голосе звучала явная насмешка. Ванда не смогла сдержать одобрительную улыбку и вынуждена была отвернуться.
Лутсар поднялся из-за стола, глубоко поклонился Ванде и щелкнул каблуками.
— Разрешите закурить?
Ванда кивнула. Она собирала посуду. За галантный щелчок каблуками она пожертвовала своим обедом. Неужели Лутсар действительно не заметил? Он вел себя как в ресторане. Ванда сравнила его с котом, который полакомился чужой сметаной и теперь с удовольствием облизывается.
Ванда глядела в окно и не вступала в неприятную беседу.
В мире нет ничего более тихого, чем снегопад. В темных сумерках скользят воздушные белые хлопья. Сколько могил по всей земле покрыто снегом…
— Зажечь лампу? — спросил Роман Ситска.
— Подождем еще, — решила Ванда. Все это было так удивительно знакомо. Будто она уже переживала нечто подобное. Точно так же сидела она у окна и смотрела в сумерки на падающий снег. У нее спросили: «Зажечь лампу?» — и она ответила точно как сейчас: «Подождем еще».
Хотелось пить, Ванда пошла к двери и напилась воды из ковшика. И это движение и жажда казались ей знакомыми. «Может, это все уже было? — думала она. — Или на мое сознание тяжело подействовало одиночество и отдаление от людей?»
— Ром, зажги лампу, — попросила Ванда.
Поднялся ветер. И снег уже не падал большими спокойными хлопьями.
Роман Ситска, прислушиваясь, поднял голову: чайник шумел.
— Это к перемене погоды, — сказал Ситска и побил бубновую даму козырем.
