– Вы на сегодня пятый особый случай.
– Меня зовут Кэролайн Ферридэй. Я работала с мадам Бертильон. Присылала посылки для сирот. Из консульства Франции в Нью-Йорке.
Директриса посмотрела на меня и слегка склонила голову набок.
– Так это вы? Детям очень нравилась одежда. Великолепно сшита.
– Я еще и «Овалтайн» присылала. – Я показала на пустую коробку в углу.
– Спасибо, мадемуазель, но мы продали этот напиток за гроши. Дети сказали, что он похож на птичий помет, и отказались его пить. Мисс Ферридэй, нам нужны деньги, а не «Овалтайн».
Я взяла со стола жестяную банку с увядшими тюльпанами, выкинула цветы в ведро для бумаг и поставила банку на бювар, в то место, куда капало с потолка.
– Мадам, я понимаю, у вас очень много работы, но я ищу ребенка.
Она подняла на меня глаза:
– Своего?
– Нет, родителей депортировали нацисты, сейчас они только-только восстановили здоровье.
– Мне жаль, но детей могут забирать родители или близкие родственники. Требуются два документа, удостоверяющих личность.
– Я всего лишь пытаюсь установить местонахождение девочки. А заберут ее родители.
– Идемте со мной, – пригласила директриса.
Она прихватила с собой планшет и целую башню из оловянных мисок. Мы поднялись по широкой каменной лестнице. По пути директриса расставляла миски там, где обнаруживала протечки.
– У меня будет возможность познакомиться с мадам Бертильон? – спросила я.
– Я мадам Бертильон.
В это сложно было поверить.
– Вы писали такие милые письма, – пробормотала я.
Директриса устало пожала плечами, а я подумала, что она, возможно, глаз не сомкнула прошлой ночью.
– Некоторые лучше подают себя в письменном виде, – проворчала мадам Бертильон. – Как зовут девочку?
– Не знаю. Все произошло слишком быстро. Мать депортировали прямо в день родов.
– А конкретно?
– Первого апреля сорок первого года. В пасхальное воскресенье.
– Нацисты депортировали людей в Пасху? Удивительно, как эти достойные люди могли пропустить поход в церковь?
– Вы просмотрите свои записи?
– Мадемуазель, это и есть мои записи. – Бертильон продемонстрировала мне свой планшет с толстенной, как телефонный справочник, пачкой потрепанных листов с местами зачеркнутыми строчками и бордовыми олимпийскими кольцами от бургундского. – К нам свозят детей со всей Европы, так что поиски предстоят нелегкие.
Мы вошли в комнату с высоким потолком. Она вся была заставлена кроватями, на каждой в изголовье лежала подушка, а в ногах – сложенное одеяло.
– Как же вы различаете детей? – поинтересовалась я.
– Каждому ребенку присваивается номер. Он пишется на небольшом диске, а тот уже прикалывается на грудь. Часть детей поступила с именами, но многие – без. – Директриса поставила миски на стул. – Во время войны некоторые мамочки, перед тем как подкинуть нам ребенка, прикалывали к пеленкам записку с именем. Но большинство таких записок откалывалось или буквы растекались от сырости и дождя. Некоторые пришивали к одежде ребенка брелок, чтобы потом его можно было опознать. Но дети часто меняются одеждой и даже именами. И к нам по-прежнему подкидывают по несколько безымянных детишек в день.
– Но дети ведь помнят, как их зовут.
– Те, кто постарше, – да. Некоторые после пережитых ужасов вообще не разговаривают. А младенцы, как вы понимаете, не могут запомнить свое имя. Мы их принимаем и называем иногда по месяцу, в который они родились, если малыши помнят этот месяц… У нас тут много Мэй и Джун. Еще называем в честь святых покровителей их месяца рождения, в честь своих друзей, родственников… даже в честь домашних питомцев.
– Не могли бы вы хотя бы просмотреть список детей, которые поступили в тот день? – попросила я.
– Увы, записи велись неаккуратно. Дети откуда только не поступали: из приютов, из пансионов, их находили фермеры в стогах сена. Кого-то приводили взрослые, которых они до этого считали своими родителями.
– Вас, наверное, осаждают потерявшие детей родители.
– Да, но большинство мы не сможем вернуть в семью. Их родители либо умерли, либо не желают их знать.
– Невероятно. Разве можно не признать родного ребенка?
– А вы в этом сомневаетесь? Вы – эксперт в этом вопросе? Более четверти наших детей рождены француженками от немцев. Их называют краутскими. Никто не захочет взять их в семью. Некоторые были рождены в «Лебенсборн» – это гитлеровские дома матери и ребенка. Там чистые в расовом отношении женщины рожали детей от эсэсовцев, не будучи с ними в браке.
– Но такие дома были только в Германии…
– Ошибаетесь, мадемуазель. Они активно функционировали и у нас во Франции. Мы слышали о подобных заведениях в Дании, Бельгии и Голландии. Еще несколько действовало в Норвегии. Теперь рожденные в этих домах дети – изгои. Кто знает, сколько белокурых малюток оторвали от матерей. В одной Польше таких сотни тысяч. Их собирались растить как немцев. Соответственно, никаких данных об их родителях нет.
– Если вы позволите, я избавлю вас от лишних хлопот и сама просмотрю списки.
Мадам Бертильон повернулась ко мне.
