Фриц вышел к очереди голых женщин и хлопнул в ладоши. Они жались друг к другу, как лошади в стойле.
– Дамы, добрый день. Сейчас все, кто старше пятидесяти, у кого температура выше сорока градусов, и беременные выйдут из очереди. Мы сделаем вам прививку от тифа и проследим за тем, чтобы вы хорошенько отдохнули. Я могу взять только шестьдесят пять человек, так что поторопитесь.
Женщины начали переговариваться. Некоторые переводили инструкции Фрица на другие языки. Вскоре вызвались и первые добровольцы.
Одна девушка вывела пожилую женщину.
– Это моя мама, она не может работать – ее мучает сильный кашель.
– Хорошо, – сказал Фриц.
Потом вперед вышла смуглая девушка с густыми, как у дойной коровы, ресницами. Она была на позднем сроке беременности. Девушка положила руки на живот и улыбнулась Фрицу. В считаные минуты у него набралось шестьдесят пять кандидаток. Фриц приказал охраннику провести их в Санчасть.
Они спокойно подчинились.
– И когда у нас появилась вакцина от тифа? – уточнила я шепотом на случай, если кто-то из заключенных понимает по-немецки.
– Естественно, никакой вакцины не существует. Больные здесь в среднем живут не дольше двух недель, так что мы всего лишь ускоряем процесс. Такой способ намного гуманнее других.
Фриц проводил меня на новое место работы. Санчасть для заключенных располагалась в низком блоке, который ничем не отличался от остальных. Зона приема, затем – помещение с койками и двухъярусными нарами. Ни одного свободного места. Одна заключенная так завшивела, что ее короткие волосы стали белыми от этой гадости. Она расчесала себя до крови – неграмотное поведение.
Нас встретила медсестра Герда Квернхайм. Эта симпатичная молодая шатенка окончила школу акушерок в Дюссельдорфе. Герда была отличной медсестрой, но даже она не смогла бы управлять санчастью.
Потом мы прошли по коридору мимо мясохранилища, совсем как в лавке у Хайнца.
– А здесь что? – спросила я, прикоснувшись к холодной и влажной от конденсации двери.
– Холодильная камера, – пояснил Фриц. – Владения Гебхардта.
Фриц провел меня в заднюю комнату. Стены в этой комнате были окрашены в бледно-зеленый цвет. Из обстановки – два табурета и высокий лабораторный стол. Свет упал на серебристый шприц на столе. Всего их было три, и все, естественно, нестерильные. Когда мы вошли, от сквозняка покачнулся висевший на крючке серый прорезиненный фартук. Окна в этой части блока были закрашены мутно-белой, как катаракта, краской. Создавалось такое впечатление, будто нас замело снегом.
– А зачем окна закрасили? – удивилась я.
– Гебхардт помешан на секретности.
– Фриц, серьезно, я не готова, надо отдохнуть после поезда.
– Если устала, прими половинку петидина. – Фриц наморщил лоб. – Или тебе ближе последний вариант? Расстрельная стена, по-твоему, лучше?
– Расстрельная стена? Нет, пожалуй, этот способ будет лучше.
– И намного аккуратнее. Поверь мне, главное – сделать первый шаг. Это как прыжок в холодное озеро.
Две надзирательницы привели первую из отобранных Фрицем заключенных. Это была на удивление бодрая старушка с кривыми зубами. На плечи накинуто одеяло, на ногах – деревянные сабо. Она попыталась заговорить с Фрицем на польском.
Фриц улыбнулся.
– Да, да, проходите. Мы как раз готовим вакцины. – Он надел фартук. – Убивать надо доброжелательно. Так легче для всех.
Надзирательницы подвели старушку к табурету. Я через плечо наблюдала за тем, как Герда набирает эвипан в шприц на двадцать миллилитров.
Такая доза и быка с ног свалит.
– Мы покрасили стены в бледно-зеленый цвет, потому что он успокаивает заключенных, – пояснил Фриц.
Надзирательница сняла со старушки одеяло и завязала ей лицо полотенцем. Затем выставила левую руку заключенной вперед, как будто бы для вакцинации.
– В университете инъекции никогда не были моей сильной стороной, – пробормотала я.
Одна из надзирательниц уперлась коленом старушке в спину и выгнула ее грудью вперед.
Фриц вложил мне в руку тяжелый шприц.
– Послушай, мы делаем им одолжение, – убеждал он. – Думай о них как о больных собаках, которых необходимо усыпить. Сделаешь все как надо, избавишь от страданий.
Старуха, должно быть, увидела шприц. Она начала вырываться от надзирательницы и даже смогла освободить одну руку.
Только этого мне не хватало. Теперь Фриц доложит Кёгелю, что я не умею делать инъекции.
Я отступила на шаг. На кончике иглы появилась капля молочного цвета.
– Я завтра попробую.
– Давай, – Фриц обнял меня со спины, – мы сделаем это вместе.
Он взял мою руку со шприцем, а ладонь второй руки положил на грудную клетку старухи. Надзирательницы скрутили ей руки, как рукава смирительной рубашки. Фриц провел моими пальцами до пятого ребра старухи.
– Закрой глаза, – проговорил он. – Чувствуешь? Прямо под левой грудью.
Я вдавила пальцы в дряблую кожу.
– Да.
– Хорошо. Осталось совсем немного.
Фриц приложил свой большой палец к моему на поршне шприца, направил иглу в нужную точку и слегка надавил. Я почувствовала, как лопнула кожа под ребром старухи.
– А теперь стой спокойно, – прошептал Фриц мягкими губами мне в ухо. – Дыши.
