Я глазею на траву под ногами. Я тоже могла бы поддержать Эллу, но почему-то проще было ее отшить.
Элла продолжает:
– Иногда со стороны кажется, что с человеком все в порядке, но на самом деле это не так. Будьте внимательнее к своим друзьям!
Я обращаюсь ко всем присутствующим. – Взгляд Эллы останавливается на мне. – Для этого мы и собрались. Поговорить по душам и разделить друг с другом это горе. Я уверена, что многим из вас есть что рассказать о Флоре Баннинг.
Джемма выходит в центр круга и начинает рассказывать, как Флора поддерживала ее, когда у отца Джеммы нашли рак. Многие в толпе принимаются шмыгать носом, но Салли только сердито фыркает:
– Я вас умоляю, никакого рака у ее отца не было! Она просто стесняется сказать, что Флора отвела ее ко врачу, когда она испугалась, что у нее гонорея. Джем сама говорила, что Флора та еще ханжа!
Я бы с радостью закивала, если бы не знала, что отец Джеммы умер, когда мы были на втором курсе. Я смущенно переминаюсь с ноги на ногу, жалея, что не могу найти опору в той версии событий, которую излагает Салли.
Лили вспоминает, как Флора принесла ей конфетку из Уэсшопа, когда она загонялась по поводу курсовой. Клара рассказывает, как Флора помогла ей разорвать токсичные отношения с парнем, которые тянулись со школы.
– Ну просто святая мать Флора, блин! – бурчит Салли. – Курам на смех!
Но я задаюсь вопросом: а может, все эти девчонки правда любили Флору? Тянулись к ней, потому что она излучала тепло, которого им не хватало? Под солнцем ее поддержки они цвели, не чувствуя нужды с кем-то бороться, – не в пример подсолнухам моей мамы. Поэтому после смерти Флоры они фалангой выстроились вокруг ее памяти.
Нас с Салли бесил сам факт ее существования. Мы были слишком циничны, чтобы поверить в ее искренность. Но может, Флора и впрямь была такая милая. Может, я ошиблась в выборе подруги, и из-за этого погиб человек. На меня накатывает тошнота, внезапная и острая.
– Я сейчас. – Я разворачиваюсь, игнорируя озабоченное «Ты куда?» Адриана и протянутую руку Салли. Проталкиваюсь наружу из круга, а оказавшись на Хай-стрит, пускаюсь бежать. Надо отсюда убираться, хоть это и верх неприличия! Пусть думают обо мне, что хотят! Я бегу прочь от шума и гвалта, от выпускников нынешнего года и прошлых лет, группки которых кляксами усеивают кампус. Никто меня не остановит.
Но на моем пути встает человек, которого я сейчас ну никак не хочу видеть. Да и не только сейчас – никогда. Уперев руки в бока, передо мной вырастает Фелти – словно только меня и дожидался. Да может, и впрямь дожидался. Много лет.
– Уже уходите, – говорит он. – Хоть воспоминанием-то каким успели поделиться? У вас их поди полно.
– То, что случилось – трагедия! – Я вздергиваю подбородок. – Я непременно сделаю пожертвование в фонд ее памяти!
Он пристально смотрит мне в глаза:
– Вы считаете, я тогда обошелся с вами слишком сурово. И вы правы.
Вот уж не думала, что Фелти примется извиняться. Мне всегда казалось, что ни на какое «простите» он просто не способен. Но это похоже на подводку, на вступление. Он сверлит меня взглядом:
– Нужно было еще суровей.
– Я ничего не сделала!
Он качает – скорее, дергает – головой:
– Вот это вот все – и вы даже не получили того, чего хотели, верно? Парень-то вам так и не достался. Да и вместо карьеры – пшик. Казалось бы, я могу позлорадствовать… но мне хочется большего.
– Вы не имеете право разговаривать со мной в таком тоне. – Голос у меня надламывается. – Я буду жаловаться!
Он смеется – не громко и раскатисто, а тихо, что приводит меня в еще большее замешательство.
– Куда? И что скажете? Если хотите порыться в прошлом, всегда пожалуйста. Я к вашим услугам. Для меня это дело до сих пор не закрыто.
«Для меня это дело до сих пор не закрыто». Может быть, я правильно предположила, что это все-таки Фелти. Я представляю себе, как он корпит над кусочком картона. Он принял случившееся с Флорой слишком близко к сердцу. В свое время он не смог спасти собственную сестру и надеялся искупить вину за счет Флоры Баннинг.
– Это вы заманили нас сюда! Чего вы хотите?
Он засовывает большие пальцы под ремень.
– Да я много чего хочу. Но заманивать вас сюда я и не думал. У меня не было сомнений, что вы и так приедете. Не устоите перед соблазном вернуться и полюбоваться тем, что вы натворили.
У меня трясется челюсть, и я вспоминаю, как у меня стучали зубы в ночь Гробовщаги. Я отворачиваюсь и направляюсь прочь.
– Амброзия! – окликает Фелти. – Вы ошибаетесь. Никаких нас нет. Есть только вы.
И вот я уже бегу, сандалии на танкетке выбивают тук-тук по тротуару. Мы с Салли много раз проговаривали нашу версию, так же прилежно, как когда-то заучивали учебные монологи. «Мы должны рассказывать одно и то же». Ее собственные слова. Мы садились друг напротив друга и повторяли одни и те же фразы, глядя друг другу в глаза.
Я ее не выдала.
Но вдруг она выдала меня?
«Никаких нас нет». Это фраза Салли, и Фелти ее откуда-то знает.
