Сейчас я держал его на руках и показывал чаек, летавших над нашим кораблем, который навсегда увезет нас в Англию, на мою родину. Прайм улыбался и ловил ручками воздух, будто хотел словить птиц. Он был, наконец-то, здоров, и мы могли спокойно пересечь ЛаМанш. Мы оставили пустую могилу матери на кладбище Барселоны, этих проклятых французов и чуму за бортом корабля. Думаю, что буду ненавидеть Каталонию всю мою жизнь. И всегда помнить мою Адель, моего веселого ангела, которая оставила меня одного на этой грешной земле.
Более трех лет я носился по миру в поисках Адель. Я не мог поверить, что ее нет в живых; я не мог поверить, что она умерла, но и не мог доказать, что жива. Думаю, что эти поиски спасали меня от безумия.
Все свои силы я сосредоточил на восстановлении рода. Вероника и ее брат Мишель были первыми членами моего нового клана. Дети оказались еще лучше, чем я предполагал – они были рады своей новой ипостаси, да еще к тому же обладали редкими ментальными талантами. Вероника могла принуждать к повиновению, а Мишель с легкостью мог распознать в человеке ген оборотня. Мы пережили непростой первый год после их обращения. И в общем и в целом у меня было два верных союзника.
В Болгарии, в глухом селе я обнаружил Аронимуса, Кайсуса и Кунца. Они, словно партизаны в подполье строили планы мести – один другого грандиознее. В их сознании я не прочитал и мысли о предательстве. Они скрывались по двум причинам – спасали свои жизни и не хотели сотрудничать с врагом. Я не общался с ними открыто – ведь по легенде я погиб в Венеции. Пришлось применять гипноз снова и снова. Я просто внушал им определенные идеи и следил, чтобы они их выполняли. А пока они трудились над их выполнением, продолжал поиски Адель.
Я велел им разыскивать оставшихся вампиров, уничтожать остатки оборотней и создавать новую армию. Это было непростым делом – нужно было тщательно отбирать претендентов. Со всеми предосторожностями они перебрались в Италию. Когда наше число перевалило за две сотни, я стал постепенно отходить от дел. Много отсутствовал, переложив свои обязанности на Аронимуса, который успешно заменил меня в мире вампиров.
По моему внушению он проявлял интерес к искусству и культуре – опекал художников, поэтов, писателей в человеческом мире. Кайсус больше интересовался наукой, а Кунц – политикой. Постепенно практически уничтоженный Европейский клан стал невидимым центром покровительства науки и искусства. Они жили в шикарных дворцах, держались с достоинством королей, принимали законы, которые защищали от возможных угроз наш вид.
Мне удалось практически все, что я задумал – восстановить род, создать централизованную власть, установить законы, подчинить вампиров общей идее. Осталось всего ничего – убедить вампиров перейти на кровь животных и потом умереть. Я даже назначил себе день для этого.
Но непомерная жажда власти Аронимуса нарушила мои планы.
Мои попытки внушить им перейти на кровь животных были приняты, казалось бы, сдержанно, но на самом деле это вызвало бурю страстей – одни были за, другие против. Опять начались распри, склоки. Причем Аронимус старался воспользоваться ситуацией в свою пользу. Я убедился, что на него нельзя оставлять судьбу этого мира. Он не справится, его болезненная жажда власти погубит всех. Вероника и Мишель перешли на сторону Аронимуса – им нравилась человеческая кровь, и я с болью смотрел, как они превращаются в расчетливых чудовищ.
Я же тоже не становился лучше. Потеряв Адель, я редко находил радость в чем-либо. Боль то стихала, то возвращалась. И я снова тонул в отчаянии. Мне было тяжело читать мысли бессмертной свиты, которые постоянно боролись за власть. Нужно было побыть какое-то время одному. Поэтому, в одни прекрасный момент я ушел, однако, продолжая регулярно «навещать» их, и, вводя в состояние транса, внушал необходимые идеи и планы действий. Очнувшись, они даже не понимали, что были под внушением, не замечали провалов во времени и следов моего присутствия. Это была самая гениальная идея. Годами я управлял ими, сдерживал их, направлял действия целых кланов. Я нес за них ответственность. И никто не знал о моем существовании.
Постепенно образ Адель стал утихать в моем сердце, и вместе с ним все светлое и доброе исчезало из моего сердца. Я правил железной рукой твердо и жестоко. Последняя моя попытка уйти от этой власти окончилась катастрофой. Больше я не ошибусь так. Адели нет, счастья нет, любви тоже. Осталось только выживание. Жизнь без любви…
Когда он выбежал быстрее ветра из холла, только звуки ревущей толпы и глухие толчки басов за стеной нарушали тишину. Было еще слабое дыхание Мо, которое с трудом вырывалось из скованных параличом легких.
Он ушел! Просто ушел! Неимоверное облегчение, смешанное с шальной радостью, наполнило меня. Я поняла, что испытывает человек, которого помиловали перед смертной казнью. Мы опять выжили, и это было невероятно!
