«Летят, родные! — Выхватил белый флажок и поднял его высоко над головой. — Ты учись», — говорит он мне.
Один хорошо посадил истребитель, «грамотно», как говорил капитан. А по второму он от досады из ракетницы пульнул, погрозил кулаком вдогонку — плохо зашел. Угнал его на второй круг. Потом и я стал разбираться во всех тонкостях полета, а поначалу мало что понимал. Стоял рядом с капитаном — дурак дураком. Шесть истребителей сели тогда. Летчики называли ту автостраду аэродромом подскока.
«Охраняй, пограничник, как следует самолеты наши, — сказал мне капитан и руку пожал. — На тебя надеюсь, Иван Данилович. Если Гитлер улетит из Берлина, ты будешь виноват!»
Стали летчики-гвардейцы вылетать на Берлин. Прилетят: один палец поднят — сбили самолет, два пальца — двух угробили фашистов. Пронюхали немцы, что под самым носом у них наш аэродром. Послали фашисты самолет-разведчик. Кто «рамой» называл его тогда, кто «костылем». Два кузова у него вместе склепаны, а между ними точно окно: как ни стреляй — все мимо.
Первый раз прилетела «рама», упустили ее. Капитан шибко рассердился. Вылетел сам. Набрал высоту. Кружил над аэродромом на своем истребителе. Только показалась «рама», чтобы сфотографировать автостраду, капитан напал на нее. Пикирует, все ближе к земле прижимает, но не стреляет. Подошел почти вплотную и ударил из пушек. «Рама» в куски. Упала недалеко от автострады. Три фотоаппарата на ней стояли: хотели фашисты наш аэродром раскрыть. Здорово бился этот капитан. Я запомнил только его имя — Николай, а вот фамилию запамятовал.
А этим, — Иван Данилович показал рукой на орден Красного Знамени на фотографии, — наградили за поимку диверсанта. Два ордена получил от командующего воздушной армией. А Николаю — дважды Героя Советского Союза присвоили. Наверно, потом генералом стал. Ты, лейтенант, скажи, как служит мой Роман? Отца не осрамил?
— Служит ваш Роман хорошо, — успокоил отца лейтенант. — Если бы он в моей эскадрилье служил, то я бы вам побольше рассказал. Я в третьей, а он в первой.
— У меня командир эскадрильи майор Пшеничный, — отозвался Роман. — Он строгий.
— Если строгий — хорошо, — согласился Иван Данилович. — Иначе с вашим братом нельзя.
— Товарищ лейтенант, остались бы погостить у нас на денек? — еще раз попросила мать. — Я бы вам пирожков испекла на дорожку с морковью. Роман любит. И с грибами.
— Спасибо, но никак мы не можем.
— Правильно, товарищ лейтенант, — решительно сказал гвардии старшина. Глядя на молодых летчиков, он снова проникся законами армии и всем своим видом и поведением хотел подчеркнуть полную причастность к военной службе. — Что они, мать, пирогов твоих никогда не ели? А потом еще уговоришь их пожить у тебя, пока ты пиво сваришь. А не понимаешь, глупая, на что толкаешь? Под трибунал подведешь с разными дурацкими своими бабьими выдумками да пирожками. Ребят дезертирами сделаешь. Ехать в десять, в полк прибыть в срок! И нечего это обсуждать.
В избу запоздалым хлопком ворвалась стайка девчат. Сержант Сироткин весело здоровался, звонко хлопая по рукам. Девчата смущенно повизгивали, громко смеялись. Каждая называла лейтенанту свое имя, но он тут же его забывал. Приветливо улыбался, приглашая сесть.
Под утро гости разошлись. Кузовлев и Роман легли спать. Мать примостилась около кровати сына, а рядом положила круглый будильник, чтобы не проспать. Иван Данилович сидел за столом, не сняв с себя китель с орденами, — похоже, был чем-то озабочен. Сидел неподвижно, нахмурив брови, сосредоточенно что-то припоминая…
Разбудили Романа и Владимира в семь часов утра. За окнами светлело. На столе дымился большой самовар. Сироткин-старший пил крепкий чай вприкуску. Перед ним на блюдце лежали кусочки аккуратно наколотого сахара и щипчики.
— Умывайтесь да садитесь к столу. Я вас сам провожу до вокзала. Как раз поспеем вовремя.
Посадив Романа и лейтенанта в поезд, Иван Данилович вернулся домой. Делать ничего не хотелось. Он раздраженно отмахнулся от жены, которая попросила его наколоть дров и принести из сарая щепы. После встречи с сыном никак не мог успокоиться. Посидел немного и полез за старыми фронтовыми фотографиями. Перебирал их и вспоминал…
В 1941 году в далекую Вологодчину ушло письмо от красноармейца Ивана Сироткина. Он с гордостью писал родителям, что принял присягу к охране границы. Письмо, как всегда, заканчивалось многочисленными приветами всем родным и знакомым: отцу — Даниле Егоровичу, матери — Агриппине Власьевне, младшим братьям — Кузьме и Михаилу, сестрам — Анфисе и Ольге, а также крестному и крестной, дядям и тетям и всем жителям деревни Защигорья.
Сироткин начал служить на 17-й заставе 91-го Рава-Русского пограничного отряда, но не имел права об этом сообщать, чтобы не разглашать военную тайну и не выдавать дислокацию своего отряда на советско-польской границе.
