Кузовлев с завистью проводил взглядом взлетевшую пару истребителей. Чувство вины за опоздание из отпуска снова кольнуло его. Вернись вовремя — мог бы летать вместе со всеми. А теперь его пока не допускают к полетам. Он все время видел перед собой глаза майора Федорова. Они смотрели на него с укором. Лучше бы замполит обругал его последними словами! Только бы не смотрел так осуждающе.
Две недели назад они с сержантом Сироткиным спустились по трапу с борта парохода и очутились в танцующей на волне шлюпке. Вместе с другими пассажирами — бородатым метеорологом, пятнадцатилетним мальчишкой, сыном одного из полярников, и двумя молодыми учительницами — светленькой курносой и темноволосой с правильными чертами лица — добрались до берега, до неширокой Песчаной косы.
У всех приехавших, кроме Кузовлева и Сироткина, был багаж: метеоролог выгрузил раздутый рюкзак, сынишка полярника чемодан, а за вещами учительниц шлюпка ходила дважды. Матросы вывалили на берег целую гору чемоданов, корзин, узлов.
Учительниц никто не встречал, одним им было не управиться, и Кузовлев с Сироткиным, естественно, предложили свои услуги.
— Спасибо, товарищ лейтенант! — низким голосом сказала темноволосая. — Теперь мы сами. Простите, я не знаю ваше звание. — Она, улыбаясь, смотрела на Сироткина.
— Сержант. Зовут, между прочим, Романом!
— Товарищ лейтенант, а вы понравились девушкам. Особенно курносенькой. Надо было с ними получше познакомиться! — сказал Сироткин, когда они, поставив в интернате вещи, направились к себе.
— Что за ерунда вам в голову лезет, сержант? Человек первый раз меня видит, — сухо отозвался Кузовлев, а сам подумал, что и Наталью Николаевну он видел всего один раз, но она ему понравилась и не просто понравилась, а вошла в душу…
Константин Захарушкин встретил своего ведущего шумно.
— Ну, ты даешь, Володьк! Тут из-за тебя такой тарарам подняли. У комэска был?
— На неделю отстранен от полетов, — недовольно буркнул Кузовлев.
— И только-то? Ну, дела! Неужели из-за той, с кудряшками?
— Просто отстал от поезда. Сократили стоянку, а я не знал.
Захарушкин лукаво подмигнул — заливай, дескать, баки кому другому!
— С кудряшками была ничего, но опаздывать из-за нее не стоило, честное слово! Или у вас серьезно? — никак ее мог успокоиться Константин. — А здесь дыра. Море, тундра. В Доме офицеров танцевать не с кем. Замужние не ходят, а девчонки-школьницы с белыми бантиками. С ними только хоровод водить!
Кузовлев с трудом привыкал к скудной земле тундры с острыми громоздящимися скалами и глазастыми озерами. В промозглом холоде не чувствовалась весна. Но этот безлюдный, суровый клочок и притягивал: в нем было много любопытного и нового. Лейтенант старательно обследовал поселок, с интересом приглядывался к нему и открывал для себя что-то совершенно новое. Сначала его поражали деревянные мостовые и тротуары. Они в сухую погоду одинаково гулко разносили тяжелый топот и перестук женских туфель. Но стоило пройти дождю или опуститься сырому туману, как доски замолкали. Неяркое солнце высушивало горбыль, и он снова начинал гудеть под ногами прохожих рассерженными контрабасами. Это было романтично и загадочно. Не каждому доведется это наблюдать.
Необычно выглядели серые трехэтажные дома с маленькими квадратными окнами на высоких столбах. Оторванные от вечной мерзлоты и продуваемые всеми ветрами, они издали напоминали тяжелые танкеры. От Песчаной косы поселок круто подымался вверх, как будто карабкался по лестнице. На первой ступеньке — аэродром; на второй, за Черными скалами, — поселок; на третьей — метеостанция полярников с высокими пиками антенн, перевитых паутиной проводов.
Однажды по дороге в штурманский класс лейтенант Захарушкин остановил товарища:
— Володька, ты видел памятник освоению Севера?
— Нет.
— Идем покажу.
Перед летчиками открылся лежащий на боку рубленый дом, придавленный островерхой крышей. Огромная сила растянула стены, как мехи гармошки, вырвав бревна из глубоких пазов.
— Поставили дом на фундаменте. — Захарушкин ногой постучал по сосновому кругляшу. — А мерзлота — раз — и опрокинула. Теперь научились строить. Видел, на каких ходулях стоят дома?
— А полоса как здесь? — спросил Кузовлев, с некоторым беспокойством думая о предстоящем полете.
Он давно убедился, что нет одинаковых аэродромов и каждый обязательно таит в себе какую-то особенность: у одного закрытый подход через горы, у второго ограниченная полоса, у третьего страшный боковик. И это все должен преодолеть летчик, выйти победителем часто из непредвиденных обстоятельств.
— Полоса как полоса, — беспечно улыбнулся Захарушкин. Ему сейчас совсем не хотелось говорить о полетах. — Какой ей еще быть, этой полосе? — Голос Захарушкина зазвучал лукаво-заговорщически. — Вчера вот в Доме офицеров были танцы. Объявились две хорошенькие учительницы — Зоя и Надя. — От удовольствия он прищелкнул пальцами. — Я им все уши прожужжал о тебе: хороший парень, холостяк. Зоя мне понравилась. Танцует легко, веселая. Надя серьезнее. Да чего я разболтался, сам увидишь их!
— А я их видел уже. Вместе плыли на пароходе.
