— Слухам я не верю, — сухо сказал подполковник Сидоренко. — Но Испания многому научила, а главное — не верить фашистам. Почему немцы вдруг стали нарушать границу? Думаете, хотят знать, как мы готовимся к уборке урожая? Нет! Не вам объяснять, для чего летают разведчики и какие задачи перед ними ставятся. Он обернулся и посмотрел на сержанта: — Вам, Луговой, пусть будет известно — не один «старшина Воробьев» пытался проникнуть на аэродром. Около ангара, где собирали «миги», арестовали неизвестного в форме милиционера. Какое дело милиции до наших самолетов? Враг хитрей, чем его на картинках рисуют. Пора уже знать об этом. Надо готовить летчиков к боям. Мне пришлось драться и с «мессершмиттами» и с «хейнкелями». Не такое это простое дело, смею вас заверить.
— Товарищ подполковник, — оказал тихо капитан Богомолов и подался вперед, напряженно всматриваясь в темное лицо командира полка, — я в Испании не воевал… Но и у меня есть кое-какой опыт. Мы должны помнить о нашем договоре с Германией и не дать никому повода его нарушить.
Николай с интересом прислушивался к разговору. Этот спор возник не случайно. Начался он между командирами уже давно…
— Выходит, надо готовиться к войне? — почти с иронией спросил капитан Богомолов.
— Война завтра не начнется, — улыбнулся Сидоренко, растягивая бескровные, обожженные губы. — Но готовиться к ней надо. Задача перед нами конкретная: в короткий срок освоить новый истребитель. Все летчики должны летать на «мигах». Не хватит дня — занимайтесь ночью…
Машина остановилась перед КП. Часовой на посту лихо козырнул подполковнику и торопливо поднял шлагбаум, открывая дорогу в лагерь.
— Жарко? — спросил подполковник Сидоренко.
— Хорошего дождя бы. — Красноармеец вытер потное лицо.
Дождевая туча уходила на запад, раздерганная вспышками молний, таща на землю, через поля и овраги, черные хвосты.
Подполковник Сидоренко подхватил Николая под руку и отвел в сторону. Он внимательно посмотрел на него и по-отцовски ласково, доверительно сказал:
— Советую об аресте больше не вспоминать и не затаивать обиду. Скорей устраивайся, и будем летать. Мне летчики очень нужны хорошие. А мы с тобой так и не померились силами. — Он слегка подтолкнул Николая в спину: — Иди и устраивайся. А я в штаб. Капитан Богомолов, забирайте своего летчика.
— Нам направо, — сказал Богомолов, показывая Луговому дорогу.
Он шел впереди, сбивая голенищем с листьев орешника серую пыль. Высокие сосны с медно-красными стволами обдали их настоявшимся запахом скипидара и хвои. Лес стоял стеной, и в полумраке капли смолы на красных стволах сверкали, как бриллианты.
Скоро просека поредела, и замелькали выгоревшие палатки. Комэск вышел на линейку. Пройдя немного по ухоженной дорожке, присыпанной песком, он остановился перед палаткой. Хлопнул рукой по тугому брезенту, и сверху, шурша, посыпались колючие иголки.
— Дождя не дождались, а очень нужен, — улыбнулся Богомолов. Старательно обтер подошвы сапог о нарубленный лапник и шагнул в палатку. — Твоя койка рядом с моей, проходи, располагайся.
Луговой направился к умывальнику, долго обливался водой, пофыркивая от удовольствия. Вернувшись в палатку, обнаружил под койкой свой потертый чемодан. Достал бритву с помазком и принялся снимать колкую щетину. Посмотрел на себя в зеркало и не узнал — лоб пересекла глубокая морщина, а в углах губ залегли две складки…
— Десятое июня! — произнес он громко и ужаснулся, когда до его сознания дошло, что он пробыл в камере месяц и три дня.
Кто-то хлопнул снаружи ладонью по тугому брезенту палатки, и он загудел, как большой барабан.
— Колька, кого я вижу? — в палатку просунулся Виктор Родин, веселый, довольный. — Я капитана Богомолова встретил, он мне все рассказал. — Потянулся, чтобы обнять товарища, но Луговой отстранился.
— Ты чего? Не рад?
— Не очень.
— Я верил, что тебя выпустят.
— Я тоже верил.
— Мы с тобой учились в аэроклубе… Ростовчане… Земляки.
— Земляков с меня хватит. Что ты хотел сказать? — спросил отчужденно. — Товарищ познается в беде!
— Поздравить пришел… Я за тебя боялся, переживал. Капитан из особого отдела меня тоже два раза допрашивал… Грозился арестовать!
— Видно, больше боялся, чем переживал. — Луговой больше не обращал внимания на Родина. Ему неприятно было его суетливое оживление, искусственная улыбка.
Родин постоял немного и, сутулясь, вышел из палатки.
Зеленое полотнище палатки загудело от неожиданно налетевшего звука мотора. Где-то за лесом был аэродром — видимо, механик опробовал мотор «Чайки» и в лагерь залетела звенящая песня винта. По вершинам сосен пробежала волна воздуха, стряхивая колючую хвою.
Луговой оцепенел. Сколько радости принес ему давно забытый звук, разволновал! Левая рука непроизвольно сжалась в кулак, будто положил ее на сектор газа.
