— Дорогие женщины-труженицы. — Сидоренко откашлялся. — Я вам низко кланяюсь за ваш героический труд, за помощь фронту. Учеба кончилась, скоро мы улетаем на фронт. За нашим полком сорок сбитых фашистских самолетов. Обещаем увеличить этот счет. Здесь присутствует летчик Луговой. Он таранил фашистский истребитель, горел и чудом остался жив!
Луговой заметил на себе любопытные взгляды молодых летчиков полка и не знал, куда деться от смущения.
Сидоренко закончил свое выступление и вместе с директором фабрики сошел со сцены по скрипучей лестнице. Ткачихи торопливо принялись растаскивать стулья, освобождая площадку для танцев. Летчики, перебрасываясь шутками, бросились помогать девушкам. На сцену вышли музыканты.
— Вальс, — объявила директор фабрики. — Мужчины приглашают дам!
Луговой танцевать не собирался. Если бы была здесь Маришка, они бы танцевали всем на зависть. Его Маришка была легкая, почти невесомая — как пушинка. Он вспомнил, как танцевал с ней вальс… Не в силах больше ни о чем думать, он почти выбежал из зала. На улице морозило. Снег скрипел. На льдистой корке ярко отсвечивались звезды. После помещения дышалось удивительно легко. Весть о том, что полк скоро вылетает на фронт, обрадовала Николая. Снова боевые дежурства на полевых аэродромах, нетерпеливое ожидание сигнала ракеты на вылет, воздушные бои. Вот когда он по-настоящему сможет рассчитаться с фашистами за гибель своей любимой. Пощады от него врагу не ждать. Это точно…
Сзади послышались чьи-то шаги. Накинув на плечи пальто, из клуба вышла Руфина Григорьевна, директор фабрики. Николай сразу узнал ее. Поравнявшись с ним, тихо и как-то виновато спросила:
— Гуляете?
Здесь, на улице, перед Николаем стояла простая женщина, видимо одинокая, каких в войну было очень много. Там, на трибуне, она казалась слишком официальной, недоступной.
— Хочу подышать свежим воздухом, — ответил Николай.
— Надо было потанцевать — нашим женщинам это так редко сейчас выпадает.
— Вы правы!
— Может быть, вы проводите меня? — в голосе Руфины Григорьевны звучала тоска.
— Конечно, — поспешно согласился Луговой. Он шел рядом и не знал, о чем говорить.
— Полковник сказал, что вы таранили фашистский истребитель?
— Пришлось.
— Не боялись?
— В тот момент об этом не думаешь — некогда!
— Мы пришли, — просто сказала Руфина Григорьевна. — Будем пить чай. Только морковный. Уж извините. Другого нет. Есть еще черные сухари! — оживленно добавила она.
Пока женщина хлопотала около керосинки, Луговой осмотрел небольшую комнату. На стене висела рамка с фотографиями. В центре портрет бойца в буденовке.
— Чай готов, — хозяйка вошла в комнату. Тапочки спадали с ног и прихлопывали.
Луговой посмотрел на нее и удивился: дома, без пальто, платка, без очков, которые она надела, поднявшись на трибуну, она выглядела намного моложе. Кожа на лице была удивительно белой, с чуть заметным нежным румянцем на щеках. Может быть, он появился от волнения. Или на кухне, стоя у керосинки, она согрелась.
Стаканы опустели. Руфина Григорьевна и Николай напряженно сидели за столом напротив друг друга, смущенно отводя взгляды. Молчали, не зная, о чем говорить. Николай дотронулся до холодных пальцев женщины. Она не отдернула руку, и он осторожно погладил ее. Словно забывшись, Руфина Григорьевна задержала его руку в своей. Сказала глухо, будто издалека:
— Я хотела вас спросить. Вы воюете с первого дня войны?
— Да, с двадцать второго июня сорок первого.
— Вам не приходилось случайно встречать Кириллина Алексея?
— А где он служил?
— В пехоте.
Николай помедлил, потом отрицательно покачал головой:
— Нет, не знаю!
— Похоронную я получила на мужа, — тихо прошептала женщина. — Сообщили: погиб под Тернополем, а я не верю… Всех спрашиваю. Должен же кто-нибудь помнить его. Человек не песчинка, не должен затеряться. Мой Алексей был храбрым.
Николай перевел взгляд на фотографию красноармейца в буденовке. Поддавшись минутной слабости, хотел было соврать, утешить, сказать, что встречал ее мужа, но вовремя понял, что не имеет на это ни малейшего права. Зачем вселять в человека пустую надежду? Что в ней проку? Успокоение на какое-то время? Тем сильнее потом будет горе…
Наступило долгое молчание. Женщина взяла стаканы и так же молча принесла чай. На тарелке появились черные сухари. Николай поднялся было из-за стола, собираясь уходить, но Руфина Григорьевна так посмотрела на него, что он тут же поспешно сел на место.
— Какой вкусный чай! — сказал он, стараясь прервать невыносимое молчание.
— Я заварила веточки смородины, — улыбнулась она. — Настоящего чая мы давно не пили. Мама у меня любительница чая. Часто сушила листья смородины.
Николай еще раз погладил руку Руфины Григорьевны, наклонился и поцеловал ее. Кто она ему? А вот что-то объединило их на время. Видимо, одиночество.
— Трудно сейчас женщинам без помощника, — объяснила Руфина Григорьевна и осторожно смахнула слезу. — Окопы рыли, потом огороды. Я тоже сажала картошку. Снег сойдет, опять буду сажать картошку.
— Да, война многое изменила в нашей жизни…
— Да, война… А в клубе еще танцуют, — неожиданно добавила она.
