— От Советского информбюро! — Торжественный голос диктора обрушился сверху, как тяжелая морская волна, заставив замолчать говоривших. — Великая битва на Волге закончилась победой наших войск…
Собравшиеся около репродуктора раненые ловили каждое слово. Плакали от радости, вытирали пустыми рукавами катившиеся слезы, обнимали друг друга, вполголоса повторяли за диктором число захваченных в плен вражеских солдат.
Луговой ликовал. Всех поразили цифры захваченных танков и орудий. А у него перед глазами стояли одни только самолеты: Ю-88, Хе-11, Ю-87, Ме-109 и ФВ-190! Наверное, на многих из них фашистские летчики начинали войну 22 июня, бомбили наши аэродромы, обстреливали и штурмовали дороги с беженцами. А возможно даже, делали налеты и на Москву! Разгромили фашистов пока только под Сталинградом, но впереди еще горячие бои! Николай собрал всю свою волю, заставляя себя справиться с охватившим волнением.
— Надо проситься на фронт! — возбужденно сказал раненый в тельняшке, колючими глазами оглядывая собравшихся в коридоре. — Меня не по тому борту колят. Я-то знаю. Нас тут вон сколько собралось, прямо флотский экипаж. Пусть отправляют на фронт. Самое время сейчас бить фашистов!
Слова раненого матроса еще сильнее разбередили душу Николаю. Разве он сам не таил мысль убежать из госпиталя? Его место в истребительном полку, в кабине самолета, за штурвалом. Он обязан сбивать фашистские самолеты. Мстить за раненых, убитых. Сколько раз бессонными, долгими ночами ему представлялся полк: подполковник Сидоренко, капитан Богомолов и ребята. А как он любил косолапого Михаила Топтыгина! Словно родными были. Маришка бросалась на шею, обжигала губы поцелуями…
Луговой просил раненых, чтобы каждый день читали газеты. В сообщениях с фронта старался отыскать знакомые фамилии летчиков своего полка.
«Надо проситься на фронт. Самое время сейчас бить фашистов!»
В палату ворвался морозный воздух. На окнах закачались белые марлевые занавески, надуваясь парусами.
Луговой проснулся от топота сапог. Поднялся на локтях, чтобы лучше рассмотреть вошедшего.
— Колька, сынок! Нашелся, чертяка!
Сон словно еще продолжался: в дверях стоял командир полка Сидоренко — все такой же огромный, широкоплечий. Растерянно крутил руками, словно не знал, куда их определить. Обожженное лицо его сияло, а по запавшим щекам катились слезы.
— Батя! — ошалело закричал Николай на всю палату, вскакивая с койки.
— Отыскал тебя, отыскал… — тиская летчика, шептал Сидоренко, торопливо смахивая слезы. — Ну рассказывай, как твои дела? Думал, и не отыщу тебя. Писари в разные концы запросы посылали. Один раз пришла даже похоронка. А я не поверил. Не мог Колька погибнуть, да и только! Жив, конечно, жив! Надо только найти его.
Николай крепко сжал широкую ладонь командира полка. Сидоренко принес в палату забытые, но дорогие запахи аэродрома, кожи, масла, и летчик жадно вдыхал их, смотрел на сползший с плеча белый халат.
— Товарищ подполковник, расскажите о ребятах. Как живете? Как летаете? Сколько гробанули фашистов?
— Отстал ты, брат, отстал. Я полковник! — Сидоренко застенчиво улыбнулся, и глаза его заблестели как-то особенно ярко. — А ребята… Ребята хорошо… Правда, кое-кого потеряли… Полк по-настоящему схватился с фашистскими самолетами… Пришли и молодые летчики… Учим… Добавили лошадок — Як-3. Чуть не забыл! И тебя надо поздравить. Пришел приказ о присвоении звания старшего лейтенанта. И орденом Красного Знамени наградили!
— Меня? — Николай почувствовал, что его обдало жаром. — За что наградили? — едва выдавил он.
— Хорошо воевал, значит. Зря не наградят. Не волнуйся.
— А ребята как? Где остальные? Жив ли Михаил Топтыгин?
— Ничего, воюем.
Луговому показалось, что командир полка уходит от прямого ответа и что-то скрывает, недоговаривает. В госпитале он хорошо научился понимать красноречивое молчание врачей и медицинских сестер, когда они на поставленные в упор вопросы только пожимали плечами, неестественно покашливали и молча опускали глаза…
Полковник Сидоренко сейчас тоже как-то странно отводил глаза в сторону. Николай понял, что он не имеет права настойчиво требовать ответа. Надо терпеливо ждать, когда полковник обо всем расскажет сам. Командир полка подвинул стул, и его острые коленки уперлись в край койки. Торопливо отвинтил крышку алюминиевой фляжки. Забулькал, выплескиваясь в стакан, спирт.
— Сынок, я выпью за тебя один, — глухо сказал он. — Тебе пока нельзя. Полежишь еще месяц… два… А потом прямо к нам. Ну, за твое здоровье!
Николай пытливо вглядывался в лицо командира со следами шрамов. Все время порывался спросить о своей любимой, но как-то стеснялся.
— О Маришке знаешь? — осторожно спросил Сидоренко, словно отгадывая мысли Николая. Он поймал застывший взгляд летчика и тихо прошептал: — Ты солдат. Крепись. Похоронили Маришку на десятый день после твоего тарана. В полк письмо прислали. Маришка приехала на аэродром с обедом и попала под бомбежку. Она сбила с ног летчика и закрыла своим телом. Осколок попал ей в голову.
