Кот дёрнул ухом и отступил на шаг. Требовательно посмотрел на меня, мотнул головой и снова отошёл.
— Сейчас, погоди.
Я осторожно выскользнул из-под тонкого одеяла, чтобы не разбудить Таню, и нащупал ногами на полу тапочки.
— Показывай, что у тебя случилось, — прошептал я коту.
Мурзилка насмешливо фыркнул. Мол, это не у него, а у меня случилось. И только по доброте душевной он меня разбудил, чтобы предупредить. Спрыгнув на пол, кот важно прошествовал из спальни. Ну и я пошёл следом, зевая на ходу.
Пройдя по галерее, кот юркнул в приоткрытую дверь моего кабинета. Когда я вошёл туда, Мурзилка сидел возле столика-телепорта с недовольством на морде.
— Мя! — сварливо заявил он и дёрнул хвостом из стороны в сторону.
Только тогда я увидел листы бумаги, которых вчера вечером здесь не было. Ответ от Лукиана!
— Спасибо, дружище, — я наклонился и почесал кота за ухом. — Ты почувствовал, как сработал телепорт?
Кот мявкнул, посмотрел на меня зелёными глазищами и неспешно пошёл к выходу. А я взял чуть тёплые после пересылки бумаги и начал читать.
Первым оказалось письмо от Лукиана. Некромант писал крупным размашистым почерком, не слишком заботясь о ровности строчек. И сообщал, что в Злобино всё хорошо, усадьба стоит на своём месте, а сам он проводит дни в тишине и покое. Причём несколько насмешливо: дескать, отдыхает от нас, слишком шумных и суетных, и ничуточки не скучает.
Второй бумагой оказался доклад от Акакия Акакиевича. Бывший бестужевский человек-мышь соблюдал договорённости и подробно расписывал политическую обстановку в Петербурге. Там всё оставалось по-прежнему: дворянские роды боролись за влияние при дворе, создавались и распадались союзы, а самые буйные умирали на дуэлях. А меж тем у Екатерины появился новый фаворит — Григорий Потёмкин.
Я прервал чтение и задумался. Имя показалось знакомым, и меньше чем через минуту я вспомнил этого сударя. Точно, был такой молодец в конной гвардии, весьма горластый и деятельный. А ещё Киж как-то обыграл его в карты, и где-то среди документов должны лежать расписки о долге. Выходит, это теперь не просто бумажки, а настоящая историческая ценность. Надо будет рассказать Дмитрию Ивановичу об этом забавном стечении обстоятельств.
Улыбнувшись, я продолжил занимательное чтение. После личной жизни императрицы Акакий Акакиевич перешёл к менее пикантным, но более интересным мне делам. Масоны так и не оправились после учинённого Кижом разгрома. Мелкие сошки, до которых не дошли его мёртвые руки, или сбежали за границу, или сидели тише воды, ниже травы. Ложи больше не собирались, а все интриги по передаче трона Павлу рассыпались.
Увы, но кто-то из недоброжелателей воспользовался этим, чтобы настроить Павла против меня. Якобы я убил Панина по приказу императрицы, чтобы лишить наследника союзника. Уж не знаю, что ему нашептали, но вроде как Павел отзывался обо мне с раздражением и пенял на слишком большую волю, что мне дала Екатерина.
Над этой новостью я серьёзно задумался. Не уверен, что сведениям человека-мыши можно полностью доверять. С одной стороны, он мог неправильно интерпретировать сознательное дистанцирование Павла от меня. Наши добрые отношения явно не нравятся императрице, и наследник мог сыграть на публику. С другой, разговор мог быть вырван из контекста или неверно понят. С третьей, откуда я знаю, что человек-мышь не ведёт двойную игру? Я слишком мало с ним знаком и пока не могу принять на веру всё, о чём он докладывает. Так что надо перепроверить эти сведения через другие источники, а ещё лучше навести прямой контакт с Павлом и узнать напрямую. Осталось только придумать, как это сделать.
Задумчиво крутя письма в руках, я спустился в столовую.
— Что-то ты рано сегодня, Костя.
Настасья Филипповна, как всегда, вставала засветло, зная мои привычки. Но сегодня она даже не успела начать накрывать на стол мой ранний завтрак.
— Письмо от Лукиана пришло, — я показал ей сложенный листок. — Пишет, что радуется тишине в Злобино, никто не мешает ему размышлять о вечном.
— Тьфу ты! — ключница поджала губы. — Не мешают ему! А перед отъездом всё просил, чтобы я рябиновки оставила, дабы ему не сильно грустилось. Так и знала, что врёт старый хрыч.
Она прищурилась, подбирая слова.
— Если будешь ему ответ писать, Костенька, то скажи, что мы кой-как вспомнили, что за Лукиан такой. Так и напиши, что о нём даже не думали и кланяться ему не велели. — От досады она аж притопнула ногой, но тут же опомнилась. — Ой, что же это я! Сейчас, одну минуточку, кофия тебе принесу. И потороплю, чтобы завтрак быстрее стряпали.
Настасья Филипповна умчалась на кухню, а в столовую вплыла Марья Алексевна. Княгиня выглядела невыспавшейся и слегка недовольной.
— Доброе утро, Костенька. А что это за «дзынь» такой был?
— Дзынь?
— Ну да, в эфире, — она строго посмотрела на меня. — Будто у тебя какой-то артефакт сработал. Где-то полчаса назад или чуть больше. Я аж проснулась от неожиданности.
— Прошу прощения, Марья Алексевна. Кажется, вас разбудил сработавший телепорт.
Княгиня удивлённо подняла бровь.
— Лукиан прислал письмо.
