— Обидно, что вы с таким незаурядным умом и прочими способностями сидите сложа руки и из врожденного достоинства ничего не предпринимаете для продвижения по службе. Я думал, что вы теперь уж начальник участка. И потом, господин Гиясабади, ваша жена и дети ведь ни в чем не виноваты — зачем же им-то страдать из-за вашего самолюбивого характера?
— Я холостой… То есть у меня была жена, но потом мы разошлись. Сын есть. Конечно, он с матерью остался, ну а деньги я посылаю…
— Замечательно. Ну ладно, Маш-Касем, ты не принесешь чаю господину Гиясабади?
— Сейчас будет сделано! Милости просим, земляк… Пожалуйте в мою комнату, чайку откушать, надо же горло-то промочить…
— А как же расследование насчет часов?…
— Братец, на это еще будет время… Давай пойдем ко мне, выпьем чаю.
Маш-Касем и Практикан Гиясабади, который во время разговора так и не снял с головы шляпы, двинулись к дому. Асадолла-мирза сказал дядюшке:
— Похоже, кое-что начинает получаться.
Дядюшка, ожидая возвращения Шамсали-мирзы, посланного в полицейский участок освобождать чистильщика, старался не удаляться от садовой калитки, Азиз ос-Салтане нервно расхаживала взад-вперед. Общего разговора не получалось. Асадолла-мирза подмигнул мне и тихонько направился к дядюшкиному дому. Я пошел за ним.
— Куда вы, дядя Асадолла?
— Хочу душу успокоить, узнать, как продвинулось дело с женишком. Что он говорит — да или нет.
Комната Маш-Касема была в подвале. Асадолла-мирза, а за ним и я бесшумно, на цыпочках подошли к коридорчику, ведущему туда, и прислушались. Мы услышали голос Маш-Касема, с удивлением и беспокойством говорившего:
— Нет, правда, ты не шутишь?… Отвечай, чтоб ты пропал!
— Сам пропадай… Это меня во время кампании в Луристане пуля достала. Шесть месяцев в госпитале провалялся. Из-за этого и жена-то со мной развелась…
— Что, неужели начисто? Словно и не бывало? Ничегошеньки не осталось?
Асадолла-мирза бросил на меня ошеломленный взгляд и чуть слышно шепнул:
— Проклятое невезенье… Все рушится!
Маш-Касем тем временем говорил:
— Сердешный ты мой, а что же ты лекарства какого, мази не пробовал?
— Да при чем тут лекарства? Мазь-то надо же на что-то мазать!
— Ох, братец, жалость-то какая! А уж как эта подлая пуля дело испортила… Я ведь тут с три короба нагородил про то, какие в Гиясабаде мужики отличные…
Тут Маш-Касем, видно, решил ненадолго оставить Практикана Гиясабади одного, чтобы сообщить прочим результаты переговоров, так как он сказал:
— Земляк, обожди минутку, я на кухню загляну, пока чайку попей, я мигом. Да ты орешки кушай, пожалуйста, не стесняйся! Угощайся, милок.
Мы с Асадолла-мирзой вышли из своей засады во двор. Асадолла-мирза задумался, но потом, услышав голоса из комнаты Дустали-хана, встрепенулся и завернул туда. Я опять поплелся за ним.
Азиз ос-Салтане сидела у постели Дустали-хана, а дядюшка ходил по комнате.
— Ну как, Асадолла? Ты не узнал, договорились или нет?
— «Ей-богу, зачем врать», как говорит Маш-Касем… Похоже, что дело упирается в затруднение с Сан-Франциско.
— Асадолла, — приподняв голову, проговорил Дустали-хан, — тебя в могилу класть станут, а ты все будешь чепуху молоть!
— Моменто, моменто, в настоящее время подстреленному богатырю до могилы ближе, чем мне!
Однако они не успели поссориться: с понурым видом появился Маш-Касем.
— Ну что, Маш-Касем, — подступил к нему дядюшка, — поговорил ты с ним?
— Да, ага, хорошо поговорили.
— Ну, а результаты?
— Ей-богу, ага, зачем врать? До могилы-то… Я пока не осмелился рассказать своему земляку про беременность Гамар-ханум. Так что он согласился, но только у него свой грешок имеется.
— Какой еще грешок?
— Ей-богу, спаси вас господь от такого, духу не хватает выговорить, но только этот мой земляк, по-моему, и не земляк мне вовсе!
— Что такое?! Как это не земляк?
— Имя-то у него гиясабадское, да только сам он, видать, не оттуда — раненый он во время Луристанской кампании.
— А что, среди гиясабадцев и раненых не бывает?
— Бывать бывают, да не в то место, куда этот неудачник. Короче говоря, не при вас будь сказано, извиняюсь, сирота этот ключа от сердца лишился…
— Что это значит, Маш-Касем? — с удивлением спросила Азиз ос-Салтане. — При чем тут ключ от сердца?
— Ханум, — вмешался Асадолла-мирза, — Маш-Касем просто сказать стесняется: под ключом от сердца он имеет в виду средство сообщения с Сан-Франциско.
— Ох, чтоб мне умереть! — закатила глаза Азиз ос-Салтане. — Асадолла, ну что ты говоришь!..
— Если у человека ни стыда ни совести нет, то уж лучше… — подхватил было Дустали-хан, но Асадолла-мирза тотчас оборвал его:
— Моменто, моменто, тогда попрошу вас, воплощение стыда и совести, ответить, как вы назовете часть тела, о которой шла речь?
— Приличный человек не станет называть…
— Тем не менее в настоящее время такая необходимость возникла. Приходится или употреблять официальное наименование, или прибегать к намекам и обинякам. Ведь не могу же я вместо этой детали упоминать про нос, ухо или бровь…
