— Конечно, ведь в нашей семье молодых людей много… Если господь пожелает, и для Ахтар-ханум подберем кого-нибудь. Нет, пока мы живы, Ахтар-ханум в одиночестве не оставим.
После долгого обсуждения предстоящей церемонии и условий брачного договора было решено, что мать Практикана на следующий день придет к Азиз ос-Салтане и они решат все насчет перестановки вещей и убранства комнат. Когда жених с семейством отбыли, зала на несколько минут погрузилась в тишину.
Нарушил молчание Маш-Касем, до того неподвижно стоявший в углу:
— Ей-богу, зачем врать? До могилы-то… Этот мой земляк, конечно, мужик хороший, но мамаши его я, по правде сказать, боюсь. Слыхали, какой голосина, чтоб ей пропасть?
По знаку Асадолла-мирзы он умолк, а сам князь, обратившись к Гамар, которая все так же тихо и скромно сидела в сторонке, спросил:
— Ну, дорогая, ты его хорошо разглядела? Понравился тебе твой муж?
— Да, дядя Асадолла.
— Ты его любишь?
— Да, дядя, очень люблю… Теперь можно мне про ребенка поговорить?
— Да, милая, говори. Молодец девочка, что при них ничего такого не сказала.
— Я этого ребенка больше мужа люблю, хочу ему красную распашонку связать.
— А его мать и сестра тебе тоже понравились?
— Да, дядя Асадолла. Только у матери его борода, лицо мне исколола.
— Ну, это не страшно, дорогая. Мы ей скажем, она сбреет бороду. Уже решено, что папа Дустали купит ей полный бритвенный прибор!
Из сада донесся стук в дверь. Маш-Касем воскликнул:
— По-моему, это барчук Пури приехал! Ага, с вас причитается за добрую весть! — и побежал к калитке.
Я и Лейли обменялись тоскливыми взглядами. Но, к счастью, это был не Пури… Маш-Касем вернулся с вечерней газетой. Отец, сидевший ближе всех, к двери, взял газету у него из рук и громким голосом прочел заголовок сообщения, помещенного на первой полосе: силы союзников вступили в Тегеран и заняли железнодорожный узел.
Дядюшка вздрогнул и сдавленным голосом спросил:
— Железнодорожный узел?… Почему прежде всего железную дорогу?… Помоги бог Полковнику!
— Ну надо же им было с чего-то начать, — сказал Асадолла-мирза, чтобы успокоить его.
— Асадолла, ты, разумеется, дипломат, но разбираться в хитросплетениях политики англичан ты еще не скоро научишься, — покачал головой дядюшка.
— Моменто, моменто! Вы хотите сказать, что, поскольку ваш братец изволил отправиться на вокзал, англичане прежде всего заняли железную дорогу?
— Ну, не только по этой причине, но и не без того, — процедил дядюшка. И опять заговорил, словно сам с собой: — Я беспокоюсь за эту ни в чем не повинную семью. Бедный мой брат Полковник за всю жизнь закона не преступил ни ногой, ни рукой, а теперь придется ему расплачиваться — за меня!
Асадолла-мирза, стараясь сохранить серьезность, заметил:
— Ну, если предположить, что они хотят посчитаться с ним за вас — откуда бы им знать, что господин Полковник сегодня вечером отправился на вокзал?
Дядюшка с презрительной усмешкой парировал:
— Лучше вообще об этом не говорить! Ты что думаешь — они не знают Пури? Не знают, что он мой племянник? Молод ты еще, зелен… Готов поклясться, что в этот момент на столе начальника Интеллиджент Сервис лежит досье Практикана Гиясабади и отчет о помолвке Гамар. Ты что думаешь, этот индиец и тысячи других их агентов зря время теряют?
Маш-Касем решил, что пришел его час выступить. Он закивал головой и разразился речью:
— Господин Асадолла-мирза не знают этих англичанов. Да и мы — я и ага, — когда в тридцатом году ихнего начальника захватили, англичанов хорошенько не знали, не ведали, что от них людям бывает… Вот у меня был один…
— Да если бы я только рассказал вам, что я претерпел от англичан! — перебил его дядюшка. — В сражении при Казеруне, когда английский командующий бросил свою саблю к моим ногам, — будто вчера это было! — он сказал: «Браво, вы с тысяча четырнадцатью солдатами одолели несколько английских полков. Это будет вписано золотыми буквами в военную историю». Верите ли, я просто рот разинул: ведь за день до этого я как раз пересчитал своих солдат — их оказалось тысяча четырнадцать человек.
— Тысяча пятнадцать человек, — опять вылез Маш-Касем.
— Что ты мелешь, Касем? Я хорошо помню, английский полковник сказал «тысяча четырнадцать», и надо же было так случиться: нас было именно тысяча четырнадцать.
— Ей-богу, зачем врать? До могилы… Я как сейчас помню…
— Ты заткнешься или нет?…
— Да ведь я же не спорю. Этот англичан правильно сказал «тысячу четырнадцать человек». И вы тоже верно насчитали — тысячу пятнадцать.
— Касем, что ты чушь городишь…
— Да вы мне, прости господи, договорить не даете… Тот, который лишний, помоги ему бог, Солтан Али-хан был, его как раз в этот день подстрелили.
— Да, да, ты прав. Одним словом, я хочу сказать, что в самый разгар битвы они были так точно осведомлены о численности наших солдат…
Маш-Касем вздохнул:
