— Должна вам доложить, что мне эти фокусы совеем не по душе. Сынок у меня вырос словно цветочек, ни сучка, ни задоринки, ни изъяну какого. И собой хорош, и гордость тоже имеет — ведь шесть классов закончил, а ежели сейчас кудри повылазили — что ж тут особенного… Да за такого парня сотня девушек благодарны будут. Так что все эти номера с париком вы оставьте, слушать ничего не хочу.
Она говорила так резко и решительно, что я было подумал, сорвется все. Но Асадолла-мирза вкрадчиво начал:
— Моменто, ханум, когда вы говорите «сын у меня вырос», просто смех берет. Ей-богу, готов чем угодно поклясться: трудно поверить, что вы мать Практикана… Конечно, если вы шутите, дело другое…
Бородатая старуха, у которой и груди-то, казалось, служили только для устрашения мужчин, вращая глазами, свирепо спросила:
— Это почему же? Что я — уродка шестипалая, у которой дети не родятся?
— Конечно, дорогая ханум, у вас могут быть дети, но не настолько взрослые… Ну, как это возможно, чтобы у вас в ваши годы был такой большой сын?
Из-под старухиной щетины показались редкие желтые зубы, взгляд ее стал масленым, она затрясла головой:
— Ох, чтоб вам… Мужчины всегда такого наговорят!.. Конечно, я совсем дитем была, когда меня замуж отдали… Лет тринадцати — четырнадцати Раджаб-Али родила. Да и сыночку моему, Раджаб-Али, годков не много — только забот ему с лихвой досталось, вот он и постарел…
— Тем не менее… Ну, пусть даже господину Практикану двадцать лет — все равно не верится. Вы ведь всякую там пудру-помаду не употребляете…
Старуха так и расцвела. Она отвесила Асадолла-мирзе дружеский шлепок и прохрипела:
— Ох, заешь тебя мухи за такой язык! А кто вы есть, невесте-то кем приходитесь?
— Двоюродные мы.
Через несколько минут ситуация полностью изменилась. Нане-Раджаб впереди, сын и дочь — за ней, а в хвосте и мы с Асадолла-мирзой вступили в дом. Практикан шествовал со шляпой в руке, на голове у него был парик.
Когда сваты вошли в залу, дядюшка и особенно Дустали-хан на мгновение просто оцепенели — Дустали-хан даже зажмурился, — потрясенные отталкивающим видом старухи. Гамар же уставилась на Практикана, не обращая особого внимания на его мать и сестру.
Новоприбывшие уселись, и тут появились мои отец с матерью — очевидно, дядюшка посылал за ними.
Едва мать Практикана задала первый вопрос насчет Гамар, Азиз ос-Салтане принялась пространно расписывать достоинства своей дочки. Дядюшка и Дустали-хан хранили молчание. Теперь Дустали-хан не спускал глаз с сестры Практикана: похоже, что он взвешивал, стоит ли удовольствие от общества сестрицы тех неприятностей, которыми ему грозило житье в одном доме с ее мамашей.
Мать Практикана в свою очередь ни на миг не отводила оценивающего взора от нелепой фигуры, боком восседавшей на диване.
Потом дядюшка повел речь об исключительном положении своего семейства с точки зрения общественного престижа. Но не успел он произнести несколько слов, как появился запыхавшийся Маш-Касем:
— Ага, сейчас Фаррохлега-ханум придет!
При этом сообщении все, особенно дядюшка и Азиз ос-Салтане, изменились в лице, испуганные внезапным появлением этой злоязычной ханжи. Дядюшка, стараясь говорить спокойно, чтобы не спугнуть сватов, сказал:
— Касем, мы же заняты… Скажи, дома никого нет.
— Эта дама всегда невпопад является, — пояснил отец. — Обязательно выберет для своего визита такой момент, как сейчас, когда у нас чисто семейные дела… Неизвестно, как ей удалось пронюхать…
После этой тирады мне все стало ясно. Я понял, кто наслал на нас Фаррохлега-ханум. Теперь отец мог быть уверен, что в течение двадцати четырех часов всему городу станут известны мельчайшие подробности про свадьбу и про женихову родню.
Дядюшка обратился к Практикану:
— Это одна из наших родственниц, но она женщина с дурным глазом, несчастье приносит.
В этот момент у дверей прихожей послышались уговоры Маш-Касема:
— Ханум-джан, зачем врать? До могилы-то… Все уехали барчука Пури встречать… Вам бы тоже не мешало на вухзал заглянуть.
И сразу же раздался резкий голос Фаррохлега-ханум:
— Ну-ка пусти, я сама погляжу… Я же слыхала, что они там разговаривают.
Я выглянул из оконца, выходившего к наружной двери, и увидел, как, оттеснив Маш-Касема в сторону, разъяренная Фаррохлега-ханум в своем неизменном черном платье и черном платке ворвалась в дом. С ее появлением в зале воцарилась мертвая тишина. Фаррохлега-ханум бросила в рот засахаренный орешек и изрекла:
— Ну, будем надеяться, что бог благословит. Я слыхала, вам предстоит радостное событие. Эта госпожа, конечно, мать жениха?
— Да, ханум, вы правы, это его мать, — вынужден был ответить дядюшка. — Вы зашли очень кстати… то есть я хотел сказать, что наши уважаемые гости пришли неожиданно… А Маш-Касему мы говорили, что… Словом, мы думали, что это кто-то посторонний. Вот и поручили Маш-Касему чужих…
— Ничего, ничего, не имеет значения, — прервала его Фаррохлега-ханум. Тут она повернула голову к матери Практикана:
